Глава XXXVIII Тени топей
Болота Согдианы, чьи топи, как бездонные глаза демонов, зловонно дышали, простирались за горами, их камыш, острый, как копья, колыхался под ледяным ветром. Болотные ирисы, лиловые, как сумерки, дрожали в мутной воде, где осока, колючая, цеплялась за сапоги. Змеи, чья чешуя блестела, скользили меж корней, их шипение смешивалось с кваканьем лягушек, чьи глаза, как угли, сверкали в ночи. Болотные цапли, с крыльями, как пепел, кричали, их тени мелькали над топями. Воздух, сырой и тяжёлый, пах гнилью, дымом и кровью, что липла к доспехам легионеров. Гай Корнелий, командующий первой когортой, вёл тысячу через болота, его шрамы, заработанные в Дакии, горели под повязками. Его глаза, как угли, искали Аршака, чья сабля, как скорпион, ждала в тенях. «Топи — его логово, — думал он, сжимая гладий. — Но я вырву его жало». Легионеры, с тестудо, пробирались, их щиты вязли, сапоги тонули, их голоса, хриплые, тонули в вое ветра. Харах, чьи глиняные стены сияли за горами, был далёк, как Рим. На пятый день погони, у топи, где осока резала, Гай учуял дым. — Аршак близко, — шепнул он, его винис сверкал. Легионеры, с пилумами, двинулись, их шаги хлюпали. Следы коней, низкорослых, вели к камышу, где тени мелькали. Вдруг, крик цапли разорвал тишину, и кочевники, числом в полсотни, ударили. Их луки, малые, пели, стрелы, как змеи, били в щиты. — Тестудо, сомкнуть! — рявкнул Гай, его гладий сверкал. Легионеры, с щитами, встали, как черепаха, их пилумы пробивали коней. Кочевники, с копьями, скакали, их татуировки орлов блестели, но топи сковали их. Гай, в первой линии, рубил, его клинок сразил лучника, чья коса утонула. — За Рим! — крикнул он, но копьё, как молния, пронзило его бок, кровь хлынула, как ирисы. Он упал, но встал, его шрамы горели. — Вперёд, псы! — рявкнул он, метнув пилум, что пронзил кочевника с рогами сайгака. Битва, как буря, длилась час. Гай, хромая, повёл тестудо, его гладий резал, как серп. Легионеры, с пилумами, били, их крики смешивались с кваканьем лягушек. Кочевники, с саблями, рубили, их кони ржали, но Гай, с винисом, сразил военачальника, чья татуировка барса пала в топь. — Аршак, покажись! — крикнул он, его кровь текла. Легионеры, с потерями в десяток, давили, их орлы сияли. Кочевники, потеряв половину, бежали, их стрелы тонули. Гай, падая, держал гладий, его глаза, как угли, горели. — Найти Аршака, — шепнул он, его голос слабел. Легионеры, с медиками, перевязали его, их руки, в грязи, дрожали. Свиток, хлюпнув, был отправлен в Харах: «Гай ранен, Аршак бежит». В Харахе, где можжевельник дымился, Марк Валерий, трибун Третьего легиона, читал свиток, его алый плащ, рваный, колыхался. «Гай, мой щит, ранен, — думал он, его глаза, как воды Тибра, сузились. — Аршак, твой яд не сломит нас». Он собрал отряд: двести легионеров, с пилумами, и сотню согдийских лучников Тамира. — К болотам, — скомандовал он, его гладий сверкал. Конь, чья грива была как ночь, ржал, их копыта гремели в ущелье. Марш был быстрым, тропы, узкие, как лезвие, вились, осока резала. Легионеры, с тестудо, шли, их щиты звенели. Лучники, с косами, молчали, их луки ждали. Марк, скача, думал: «Гай, держись, твой винис — мой долг». Болота, чьи топи шептались, ждали, их ирисы, как тени, дрожали. Аршак, с кровоточащим плечом, скакал вглубь топей, его конь, низкорослый, вяз в грязи. Камыш, как щит, скрывал его, змеи шипели, цапли кричали. «Гай — волк, — думал он, его борода, в грязи, колыхалась. — Но болота — мои кости». Его воины, десятки, гибли, их стрелы тонули. Аршак, в тенях, шептал: «Ахурамазда, укрой меня». Его сабля, с нефритовой рукоятью, тонула, как его надежда. Я, Аршак, сын степей, сижу в топи, где камыш шепчет, моя кровь, как ирисы, течёт. Болота, чьи глаза — как звёзды, смотрят, их змеи, как духи, шипят. Согдиана, моя мать, плачет, её маки, алые, увядают. Марк, чьи орлы сияют, сломил Зарин, Ашхар, Харах, его гладий — буря. Гай, волк, чьи шрамы горят, гонит меня, его пилум — мой суд. Я предал Марка, моя сабля пела, но его щит, как скала, стоит. Смерть близко, её дыхание, как топь, холодит. Я вижу её, как цаплю, чьи крылья — пепел, она парит, её глаза — мои. Согдиана, я клялся спасти тебя, мои воины, с татуировками орлов, падали, их луки молчали. Я бежал, как лис, но болота — моя могила. Ахурамазда, ты дал мне степь, но я, как уголь, гасну. Моя сабля, как мой позор, тонет. Дети Согдианы, простите, ваш вождь пал, но его крик, как беркут, жив. Смерть, приди, но дай мне удар, пусть Марк помнит мой яд. В Харахе, в храме, где можжевельник дымился, Тамир, наместник Согдианы, сидел с жрецами, их шёлковые одежды, расшитые звёздами, пахли огнём. Жаровня, чьи угли тлели, бросала тени на мозаики орлов. Жрец Ашак, с бородой, как снег, сказал: «Харах жив, но клан Орла бунтует, их шатры, у Зарина, горят». Тамир, с татуировкой орла, ответил: — Согдиана — наш дом. Клан простит, если базары оживут. — Жрец Нарас, с глазами, как оникс, шепнул: — Рим — цепи, их орлы — чужие. Народ шепчется. Тамир, встав, сказал: — Марк дал мне свиток, но Согдиана — моя кровь. Я укреплю Харах, его стены, как кости гор, стоят. Базары, где нефрит сияет, ожили, дети едят. Я пошлю клану зерно, их шатры будут петь. — Жрецы, жгущие можжевельник, кивнули, их молитвы, как ветер, поднялись. Ашак, с пергаментом, сказал: — Народ твой, Тамир, но Рим следит. — Тамир, сжимая лук, подумал: «Лейла, твоя свобода — мой щит». Совет решил: открыть храмы, где огонь гудел, сплотить народ, послать клану Орла коней и хлеб. Тамир, с Лейлой, шёл по базару, её косы сияли. — Харах будет жить, — сказал он, его голос был как степь.