Глава XXXVII Топи и орлы
Болота Согдианы, чьи топи, как пасть дракона, зловонно шептались, простирались за горами, их камыш, высокий, как копья, колыхался под ветром. Болотные ирисы, лиловые, как тени, дрожали в мутной воде, где змеи, чьи чешуя блестела, скользили меж корней. Можжевельник, цепляющийся за скалы у края топей, пах смолой, его ветви гнулись. Болотные цапли, с крыльями, как пепел, кричали, беркуты, паря над ущельями, следили, их глаза горели, как звёзды. Воздух, сырой и ледяной, пах гнилью, дымом и кровью, что липла к сапогам легионеров. Гай Корнелий, командующий первой когортой, вёл тысячу через болота, его шрамы, заработанные в Дакии, блестели под дождём. Его глаза, как угли, искали след Аршака, чья сабля, как скорпион, ждала в тенях. «Болота — его щит, — думал он», сжимая пилум. — Но я — его могила». Легионеры, с тестудо, пробирались, их щиты вязли, сапоги тонули. Харах, чьи глиняные стены сияли за горами, был тёплым, но здесь — только холод и смерть. На второй день, у топи, где камыш шептался, Аршак, с татуировками орлов, ударил. Его кочевники, числом в дюжину, чьи луки пели, били из укрытий, их стрелы, как осы, пронзали щиты. — Засада! — рявкнул Гай, его винис стучал. Легионеры, с тестудо, сомкнули щиты, их пилумы ждали. Кочёвники, с копьями, скакали, их кони, низкие, ржали, но топи сковали их. Гай, с гладием, рубил, его клинок свалил лучника, чья коса утонула. — Вперёд, псы! — крикнул он, но стрела, как змея, вонзилась в бедро, кровь хлынула. Стычка длилась час, легионеры, с пилумами, били, их гладии резали. Кочевники, потеряв половину, слились в камыше, их крики тонули. Гай, хромая, рявкнул: — Гоать! — его шрамы были в грязи. Легион, с потерями в пяток, двинулся, их следы вязли. Аршак, в тенях, смотрел: «Гай — волк, но болота мои».На четвёртый день, у ущелья, где цапли кричали, кочевники ударили вновь, их стрелы били с холма. Гай, с перевязкой, повёл тестудо, его щит гудел. — Лучьники, огонь! — крикнул он, но копьё, как молния, пронзило его плечо. Легионеры, с гладиями, резали, их кровь смешивалась с водой. Кочевники, числом в двадцать, бежали, их кони тонули. Гай, падая, шепнул: «Аршак, твой яд слаб». Я, Гай Корнелий, лежу у костра, где камыш тлеет, моя кровь, как маки, течёт. Болота, чьи топи шепчут, — мой враг, но Аршак, скорпион, — мой долг. Его сабля, как тень, ждёт, но я, сын Аппии, где оливы цвели, иду. Марк, мой трибун, в Харахе, его орлы сияют, но я, как волк, бегу за добычей. Мои шрамы, как карта войн, болят, стрела в бедре, копьё в плече — мои трофеи. Жизнь — как степь, пустая, но я, центурион, живу для Рима. Луций пал в Зарине, его фалеры в песке, но я спас Марка, его гладий — мой щит. Легионеры, с их хриплыми голосами, — братья, но их лица, падающие в топи, жгут. Траян, в Риме, пьёт вино, его сенат плетёт сети, а мы тонем. Аршак, твой след — как дым, но я найду тебя. Марс, дай мне силу, пусть мой пилум пронзит, а Кампания, где жена ждёт, увидит меня. Война — мой дом, но я устал. Юпитер, дай мне бой, но и покой. Тамир, наместник Согдианы, стоял на стенах Хараха, его татуировка орла блестела. Глиняные стены, пробитые онаграми, чинились: согдийцы, с лопатами, таскали камень, их косы колыхались. Башни, с рогами сайгаков, укреплялись, их лучники, с малыми луками, стояли. — Стены — наш щит, — сказал Тамир, его голос, как ветер, гремел. Он приказал копать ров, его вода, мутная, текла из ущелья. Храмы, где можжевельник дымился, открылись, жрецы пели, их огонь, как звёзды, сиял. Базар, где ковры гнили, ожил: согдийцы, с нефритом и шёлком, торговали, их голоса смешивались с ржанием коней. Тамир, с Лейлой, шёл по улицам, её косы, как ночь, сияли. — Харах будет жить, — сказал он, его рука сжала свиток Марка. Он строил склады, их зерно, скудное, делилось, дети, с впалыми щеками, ели. Кузнецы, чьи молоты били, ковали копья, искры летели. Тамир, с воинами, сплотил тысячу, их луки пели: «Согдиана жива!» В палатинском дворце, где мрамор сиял, Траян, в пурпуре, читал свиток о Харахе. «Марк, мой клинок, сломил Согдиану, — думал он, его пальцы сжали кубок. — Зарин, Ашхар, Харах — его триумфы, как солнце, слепят Рим. Сенат кричит его имя, плебеи молятся, как Юпитеру. Я дал ему степи, надеясь на пепел, но он, как орёл, парит. Ливия сломила Авидия, Метелла, но Марк — моя тень. Харах пал, но он зимует, его слава растёт, как пожар. Убить — позор, изгнать — мятеж. Я должен сломить его, но как? Юпитер, дай мне знак». Вино, плеснув, окропило карту Востока. В храме Весты, где огонь гудел, Ливия, в зелёной столе, держала свиток, её глаза, как кинжалы, блестели. «Марк, мой Марк, в Харахе, — думала она, её пальцы сжали пергамент. — Твой гладий сломил Согдиану, твой плащ, алый, как маки, в крови. Зарин, Ашхар, Харах — твои триумфы, но Рим, как волк, ждёт. Траян, в пурпуре, боится тебя, его кубок дрожит, когда он читает свитки. Я сломила Авидия, Метелла, но сенат, как улей, гудит. Сципион, мой щит, видит яд, но я, как тень, храню тебя. Мои шпионы, чьи шаги тише цапель, следят, мои свитки, как сети, ловят змей. Я пошлю тебе письмо, Марк, с предупреждением, но не о Траяне — он твой император. Ты зимуешь в Харахе, твой легион, как братья, но я вижу тени. Если ты вернёшься, я сделаю тебя консулом, но пока ты в степях, я — твои глаза. Веста, дай мне мудрость, пусть Марк живёт, пусть его слава сияет, а я останусь его тенью».