Глава XXXV Горы и засады
Горы Согдианы, чьи пики, как копья богов, пронзали небо, возвышались над степями, их склоны, покрытые снегом, сияли под холодным солнцем. Узкие тропы, усеянные щебнем, вились, как змеи, меж скал, где можжевельник, пахнущий смолой, цеплялся за камни, а горные маки, алые, как кровь, дрожали под ветром. Саксаул, чьи корни пили скудную влагу, торчал у подножий, его ветви скрипели. Снежные барсы, чьи пятна мелькали в тенях, крались, их глаза, как звёзды, следили за маршем. Беркуты, паря, кричали, а горные козлы, с рогами, как клинки, скакали по уступам. Воздух, ледяной, пах смолой, снегом и дымом костров, что тлели в лагере римлян. Марк Валерий, трибун Третьего легиона, шёл во главе колонны, его алый плащ, рваный, колыхался, орлы сияли на штандартах. Его глаза, тёмные, как воды Тибра, изучали тропу, где тени скал таили угрозу. «Харах близко, — думал он, сжимая гладий. — Но Аршак, как волк, ждёт». Легион, три тысячи человек, усиленный тремя сотнями согдийских лучников Тамира и тысячей парфянских конников, двигался медленно, мулы, несущие онагры, спотыкались. Гай Корнелий, командующий первой когортой, шагал рядом, его шрамы, заработанные в Дакии, блестели. — Горы — ловушка, трибун, — сказал он, хриплым голосом. Марк кивнул: — Глаза открыты, Гай. Марш начался у подножия, где ирисы увядали. Тропы, узкие, как лезвие, вились вверх, их камни скрипели под сапогами легионеров. Холод, падающий до мороза, леденил пальцы, дыхание, как пар, поднималось к небу. Легионеры, в туниках, рваных о можжевельник, несли пилумы, их щиты звенели. Мулы, с онаграми, ржали, их копыта скользили. Согдийские лучники Тамира, с косами, шли в тылу, их луки, малые, но смертоносные, были натянуты. Парфянские конники, на флангах, скакали, их сабли сверкали, но ворчание, как ветер, доносилось до Гая. — Они предадут, — шепнул он Марку. Тот кивнул: — Следи. Лагеря, разбитые на уступах, где саксаул дымился, гудели. Костры, питаемые можжевельником, тлели, их тепло не спасало. Легионеры, с обмороженными руками, жевали чёрствый хлеб, их бурдюки, пахнущие кожей, пустели. Сайгаки, пойманные Тамиром, жарились, жир шипел, но еды не хватало. Кузнецы, чьи молоты били, чинили гладии, искры летели, как звёзды. Медики, в палатках с запахом мирры, мазали раны жиром, их руки дрожали. Ночь, где беркуты кричали, пугала стражу, барсы крались у рва. Легионеры шептались: «Харах — могила». На третий день, у перевала, где маки алели, кочевники, под командой воина с татуировкой барса, ударили. Их кони, низкорослые, скакали, как ветер, луки, малые, пели, стрелы, как осы, били в тестудо. — Засада! — рявкнул Гай, его винис стучал по щитам. Марк, на коне, скомандовал: — Тестудо, сомкнуть! Лучники, огонь! — Легионеры, с щитами, встали, как черепаха, их пилумы ждали. Тамир, с лучниками, выпустил стрелы, их рой сразил коней, кони ржали, падая. Кочевники, числом в триста, планировали удар с высоты, их камни, как молнии, катились, но тропа, узкая, сковала их. Легионеры, с тестудо, отбили стрелы, их щиты гудели. Гай, с первой когортой, двинулся, его гладий сверкал. — За Рим! — крикнул он, сразив кочевника, чья коса упала в снег. Тамир, скача, выпустил стрелу, попав в военачальника, его татуировка барса окропилась кровью. Парфянские конники, дрогнув, замешкались, но Марк, с гладием, рявкнул: — Вперёд, собаки! — Они ударили, их сабли рубили. Засада провалилась за час, кочевники, потеряв сотню, бежали, их кони скакали в пропасть. Легионеры, с пилумами, гнались, их крики смешивались с воем барсов. Марк, с перевязанной рукой, стоял, его плащ был в пыли. — Они слабы, — сказал он Гаю. Тот, хмыкнув, ответил: — Аршак знает. Он ждёт.На пятый день, у ущелья, где можжевельник дымился, кочевники, числом в двести, ударили вновь. Их луки, натянутые, пели, стрелы били в тестудо, но легион, готовый, сомкнул щиты. Марк, на коне, скомандовал: — Первая когорта, вперёд! Лучники, фланг! — Гай, с гладием, повёл тестудо, его шаги гремели. — Держать строй, псы! — рявкнул он, его шрамы блестели. Легионеры, с пилумами, метали, их копья пробивали кожаные доспехи, кровь текла, как маки. Тамир, с лучниками, скакал, его стрелы, как молнии, сражали конников, их кони ржали, падая в пропасть. — За Согдиану! — крикнул он, его коса колыхалась, но сердце шептало: «За Лейлу». Парфянские конники, поддавшись, ударили, их сабли рубили, как серпы. Кочевники, с копьями, пытались прорвать тестудо, но легионеры, с гладиями, резали, их клинки сверкали. Гай, в первой линии, сразил лучника, его стрела застряла в щите. — Марс с нами! — крикнул он, его кровь смешалась с пылью. Битва длилась недолго, кочевники, потеряв половину, бежали, их крики эхом отдавались. Легионеры, с орлами, стояли, их потери — двое — лежали у можжевельника. Марк, с глазами, как угли, сказал: — Харах близко. Готовьтесь. — Гай, вытирая гладий, кивнул, но подумал: «Сколько ещё?» В Риме, в храме Весты, где огонь гудел, Ливия, в зелёной столе, держала свиток, её глаза, как кинжалы, блестели. Авидий Кассий, изгнанный, скрывался в Антиохии, его золото текло к купцам, его шпионы шептались о возврате. — Он — скорпион, — сказала Ливия Сципиону, его седые волосы сияли. — Его жало — угроза Марку. — Она наняла убийцу, чья тень мелькала в переулках, его нож, смазанный ядом, нашёл Авидия в бане. Авидий, хрипя, пал, его кровь смешалась, его глаза, как угли, погасли. Ливия, в храме, шепнула: — Марк, твой путь чист. В палатинском дворце, где мрамор сиял, Траян, в пурпуре, читал свиток о марше Марка. «Зарин, Ашхар, теперь Харах, — думал он, его пальцы сжали кубок. — Марк — мой клинок, но его слава — как пожар, что жжёт Рим. Сенат кричит его имя, плебеи молятся, как Юпитеру. Я дал ему Согдиану, надеясь на могилу, но он, как орёл, парит. Ливия сломила Корвина, Авидия, но Марк — моя тень. Если Харах падёт, Рим падёт к его ногам. Я должен сломить его, но как? Убить — позор, изгнать — мятеж. Юпитер, дай мне мудрость». Вино, плеснув, окропило мозаику. Я, Аршак, сын степей, стою в шатре, где можжевельник дымит, моя сабля, с нефритовой рукоятью, лежит, как мой долг. Согдиана, моя мать, плачет, её дети, с впалыми щеками, молят о хлебе. Марк, римлянин, чей гладий быстрее ветра, сломил Зарин, Ашхар, его орлы сияют, как звёзды. Я дал ему союз, мои слова, как кумыс, текли, но сердце моё — как угли, что тлеют под пеплом. Я предам его, как он предал мою землю. Харах — мой последний щит, его стены, как кости гор, стоят. Я поведу Марка в пропасть, где барсы крадутся, где мои воины, с луками, ждут. Его легионы — река, но я, как камень, разобью её. Мои люди, с татуировками орлов, шепчут: «Аршак, спаси нас». Я клялся Ахурамазде, но предательство — мой лук, его стрела — моя месть. Марк, ты победил в дуэли, твой гладий пел, но я, как скорпион, ударю в ночи. Согдиана простит, её маки, алые, как кровь, укроют мой позор. Ахура, дай мне силу, пусть Рим падёт, а я верну степь. Тамир, у костра, где саксаул тлел, смотрел на горы, его татуировка орла блестела. «Лейла, моя сестра, — думал он, его пальцы сжали лук. — Ты в шатре близ Зарина, твои косы, как ночь, твои песни, как ветер. Я вижу тебя, ткущую ковры, твои пальцы, тонкие, как ирисы, летают. Ты ждёшь меня, но я, предатель, служу Риму. Бахрам был пеплом, Аршак — углем, но ты — мой свет. Я стрелял за Марка, мои стрелы, как звёзды, били кочевников, но каждая — для тебя. Клан Орла проклинает меня, их голоса, как вой барсов, жгут. Я ушёл, чтобы ты жила, чтобы шатёр, где мать молится, стоял. Марк — буря, его орлы — цепи, но я вернусь. Если Харах падёт, я возьму коня, скачу к тебе, Лейла. Твои глаза, как степь, простят. Если я паду, духи уведут меня, но ты споёшь, как пела, когда я учил тебя стрелять. Согдиана — моя кровь, ты — её сердце. Жди, сестра, мой лук поёт для тебя». В Риме, в сенате, где колонны сияли, Сципион, с седыми волосами, как снег, встал, его тога колыхалась. — Публий Метелл — предатель! — грянул он, его голос, как гром, эхом отдавался. — Он плёл заговор, его золото текло к Антиохии, его шпионы, как змеи, целили в Марка! — Свиток, с именами, лёг перед сенаторами, их лица побледнели. Метелл, в тоге, дрожал, его глаза, как у лисицы, искали путь. — Ложь! — крикнул он, но Сципион, с перстнем, указал: — Твои купцы, Публий, назвали тебя. Сенат, гудя, проголосовал: Метелл и трое сенаторов, его тени, осуждены. Их казнь, у Тарпейской скалы, была быстрой: мечи стражи, блестя, рубили, кровь текла, как вино. Ливия, в тени храма Весты, смотрела, её глаза сияли. «Марк, твой путь чист», — шепнула она. Сципион, в доме на Палатине, пил вино, его мысли были горьки: «Рим очищен, но яд остался».