Глава XXXIV Клинки и горы
Степи Согдианы, где полынь дымилась, уступали место горам, чьи пики, покрытые снегом, сияли, как клинки богов. Река Ашхар, мутная, журчала у стен города Ашхара, его глиняные башни, потрескавшиеся, но гордые, хранили следы осады. Саксаул, чьи корни цеплялись за песок, и степные ирисы, лиловые, как тога сенатора, усеивали равнину, где сайгаки, с тонкими рогами, бежали, чуя беркутов, чьи крики эхом отдавались. В горах, где можжевельник, пахнущий смолой, цеплялся за скалы, снежные барсы, чьи пятна мелькали, крались в тенях. Воздух, ледяной, пах землёй, дымом и сталью, что звенела в лагере римлян. Марк Валерий, трибун Третьего легиона, стоял у ворот Ашхара, где орлы сияли, его алый плащ, изодранный, колыхался на ветру. Его глаза, тёмные, как воды Тибра, смотрели на Аршака, чья борода, заплетённая золотом, блестела. «Ашхар пал, — думал Марк, сжимая гладий. — Но Аршак — не сломлен. Его союз — как змея, что ждёт». Легион, три тысячи человек, усиленный тремя сотнями согдийских лучников Тамира и тысячей парфянских конников, отдыхал, но холод Согдианы леденил. Гай Корнелий, командующий первой когортой, шагал рядом, его шрамы, заработанные в Дакии, блестели. — Аршак — скорпион, трибун, — сказал он, хриплым голосом. Марк кивнул: «Но я увижу его сердце». В шатре Аршака, где ковры, расшитые орлами, пахли полынью, Марк и Аршак сели у жаровни, её угли тлели, как их надежды. Аршак, в чешуйчатом доспехе, налил кумыс в глиняные чаши, его глаза, как оникс, изучали римлянина. — Марк, ты сломил Зарин, Ашхар, — сказал он, его голос был как ветер. — Но Харах, последний город Согдианы, в горах. Его стены — как кости земли, его люди — как барсы. Союз со мной даст тебе победу. — Марк, отпив кумыс, ответил: — Союз требует доверия, Аршак. Твои сабли били моих легионеров. Почему я должен верить? — Аршак, улыбнувшись, сказал: — Потому что я, как ты, сражаюсь за свой народ. Харах сдастся, если я призову. — Марк, сжав чашу, подумал: «Он говорит, как вождь, но его глаза — как у волка». Разговор длился час, их слова, как клинки, испытывали друг друга. Аршак рассказал о Харахе: его стены, высеченные в скале, храмы, где жрецы жгут можжевельник, и воины, чьи копья остры, как когти барса. Марк, слушая, видел карту: горы, узкие тропы, засады. «Союз — риск, — думал он. — Но без него Харах будет могилой». Он сказал: — Докажи свою верность, Аршак. Сразимся, как воины, без крови. — Аршак, смеясь, кивнул: — Пусть клинки говорят.На площади Ашхара, где базары опустели, легионеры и согдийцы собрались, их голоса гудели, как улей. Круг, очерченный саксаулом, сиял под солнцем. Марк, в тунике, с гладием, стоял, его мышцы, закалённые Дакией, напряглись. Аршак, с саблей, чья рукоять блестела нефритом, двигался, как барс. Гай, у края круга, крикнул: — Покажи ему, трибун! — Тамир, с лучниками, молчал, его коса колыхалась. Дуэль началась, клинки звенели, как песни. Аршак, быстрый, рубил, его сабля пела, но Марк, с щитом, отбил, его гладий сверкал. Пыль поднялась, как буря, легионеры ревели, согдийцы пели. Аршак, кружа, ударил, но Марк, шагнув, блокировал, его щит гудел. — Ты танцуешь, римлянин! — сказал Аршак, смеясь. Марк, молча, рубанул, его гладий царапнул доспех Аршака. Аршак, споткнувшись, упал, его сабля звякнула. Марк, направив клинок, сказал: — Урожай собран, вождь. — Аршак, встав, кивнул: — Ты победил, Марк. Мой союз — твой. Легионеры взревели, их орлы сияли. Аршак, смеясь, обнял Марка, но его глаза, как угли, тлели. «Он сдаётся, но не сломлен», — подумал Марк, его рука сжала гладий.В претории, где свечи пахли воском, Марк, Гай и Тамир склонились над картой, её пергамент шуршал. Харах, в горах, был крепостью, его стены, высеченные в скале, хранили тысячу воинов. Тропы, узкие, вились, как змеи, можжевельник и снег скрывали засады. — Аршак поведёт нас, — сказал Марк, его пальцы ткнули в карту. — Но мы идём с тестудо. Тамир, твои лучники — глаза. — Тамир, с татуировкой орла, кивнул: — Мои стрелы найдут барсов. — Гай, хмыкнув, сказал: — Горы — хуже степей, трибун. Снег и камни сломят коней. Марк разделил легион: первая когорта Гая — авангард, тестудо и пилумы. Парфянские конники — фланги, согдийские лучники Тамира — тыл. Онагры, разобранные, понесут мулы, их копыта стучали. — Три дня до гор, — сказал Марк. — Харах падёт за месяц. — Гай, сжав винис, кивнул: — За Рим. — Тамир, молча, думал: «За Лейлу». Лагерь гудел: кузнецы чинили гладии, искры летели, медики мазали обморожения, легионеры, у костров, жарили сайгака, его жир шипел. Холод, падающий до нуля, леденил, бурдюки, пахнущие кожей, хранили скудную воду. Легионеры, в рваных туниках, шептались: «Харах — конец». Аршак, в шатре, пил кумыс, его сабля ждала. Гай Корнелий, у костра, где саксаул дымился, смотрел на звёзды, его шрамы, как карта войн, болели. «Жизнь — как степь, — думал он, его пальцы сжали бурдюк. — Бескрайняя, но пустая. Я родился в Аппии, где оливы цвели, мать пела, а отец, центурион, учил держать меч. Теперь я — меч Рима, но для чего? Дакия, Парфия, Зарин, Ашхар — кровь на моём гладии, как ирисы в степи. Луций пал, его фалер в песке, я спас Марка, но кто спасёт меня? Война — мой дом, её барабаны — мой пульс. Легионеры, с их хриплыми голосами, — мои братья, но я вижу их лица, падающие под стрелами. Марк — орёл, его слава сияет, но я, как волк, бегу за ним. Траян, в Риме, пьёт вино, сенат плетёт сети, а мы мёрзнем. Харах — последняя битва, но будет ли конец? Я хочу видеть Аппию, оливы, жену, что ждёт, но война — как цепи. Марс, дай мне бой, но дай и покой. Я устал рубить, но гладий — моя судьба». Лагерь, окружённый рвом, гудел, как улей. Легионеры, с обмороженными пальцами, грелись у костров, их плащи, пропитанные потом, рвались о саксаул. Хлеб, чёрствый, крошился, сайгаки, пойманные Тамиром, делились на сотни. Медики, в палатке с запахом мирры, зашивали раны, их руки дрожали. Кузнецы, чьи молоты били, чинили пилумы, искры летели. Согдийские лучники, с косами, пели, их голоса смешивались с воем барсов в горах. Парфянские конники, ворча, чистили коней, их сабли звенели. Ночь, где звёзды сияли, как кинжалы, пугала стражу, лисы крались у рва. Аршак, в шатре, где полынь дымилась, смотрел на саблю. «Марк — буря, — думал он. — Его гладий быстрее моего, но Харах — мой щит. Союз — мой лук, я натяну его, когда он ослабеет. Согдиана жива, её дети плачут, но я верну её. Ахурамазда, дай мне время». Его борода колыхалась, как трава под ветром.