Глава XXXIII Тени Ашхара
Степи Согдианы, где ветер воет, как духи предков, простирались вокруг Ашхара, чьи глиняные стены, потрескавшиеся, но гордые, возвышались над рекой Ашхар, её воды, мутные от ила, журчали, как плач. Саксаул, чьи ветви скрипели, и полынь, горькая, как судьба, усеивали равнину, где степные ирисы, лиловые, дрожали под морозным дыханием ночи. Сайгаки, с тонкими рогами, бежали, чуя беркутов, чьи крылья рассекали небо, а степные лисицы, с глазами, как угли, крались в тени. Воздух, ледяной, пах землёй, дымом и отчаянием, что витало над осаждённым городом. Марк Валерий, трибун Третьего легиона, стоял у лагеря, где орлы сияли, его алый плащ, изодранный, колыхался на ветру. Его глаза, тёмные, как воды Тибра, изучали Ашхар, чьи башни, увенчанные рогами, дымились под обстрелами. «Аршак затаился, как скорпион, — думал он, сжимая свиток с донесениями. — Но Ашхар падёт». Легион, три тысячи человек, усиленный тремя сотнями согдийских лучников Тамира и тысячей парфянских конников, был измотан: Зарин и Ашхар иссушили их. Гай Корнелий, командующий первой когортой, шагал рядом, его шрамы, заработанные в Дакии, блестели под луной. — Холод режет, как сабля, — сказал он, хриплым голосом. Марк кивнул: «Мы сломим их голодом».Ашхар, жемчужина Согдианы, был городом кочевников и купцов, его глиняные стены, укреплённые камнем, тянулись на милю, окружая шатры, базары и храмы. Улицы, узкие, пахли пряностями и кожей, были усыпаны коврами, выцветшими от солнца. Базары, где когда-то торговали нефритом, шёлком и лошадьми, опустели, их прилавки гнили. Храмы, с куполами из обожжённой глины, хранили огни, где жрецы, в шёлковых одеждах, жгли полынь, их молитвы к духам предков эхом отдавались. Дома, сложенные из глины, с плоскими крышами, ютились у стен, их окна, затянутые шкурами, дрожали под ветром. В центре возвышался дворец Аршака, его стены, украшенные рогами сайгаков, сияли, а мозаики, с орлами и звёздами, тускнели от дыма. Осада длилась три месяца, и Ашхар, как зверь, умирал от голода. Запасы зерна, хранившиеся в глиняных сосудах, иссякли, кони, чьи рёбра торчали, были съедены, а сайгаки, пойманные в степи, исчезли. Жители, с впалыми щеками, жевали корни саксаула, их глаза, как у лисиц, были пусты. Дети, завёрнутые в рваный шёлк, плакали, их голоса тонули в вое ветра. Женщины, с косами, растрепанными, молились в храмах, их руки, дрожа, держали угли. Воины, в кожаных доспехах, чьи татуировки орлов тускнели, бродили по стенам, их луки, без стрел, молчали. Жрецы, сжигая последние ветки полыни, шептали: «Духи покинули нас». Голод грыз Ашхар, как волк. Люди, падая, умирали у базара, их тела, завёрнутые в ковры, лежали, пока лисы не крали их. Вода, мутная, из реки, несла болезни, её пили, стиснув зубы. Аршак, в своём дворце, ел последнюю лепёшку, его борода, заплетённая золотом, колыхалась. «Ашхар умирает, — думал он, его глаза, как оникс, горели. — Марк — буря, что рвёт степь. Я сдаюсь, но не сломлен. Союз с ним спасёт мой народ, а я, как скорпион, ударю позже». Он шептал: «Ахурамазда, дай мне мудрость», его пальцы сжимали саблю. Римский лагерь, окружённый рвом и частоколом из саксаула, гудел, как улей, но холод Согдианы, падающий до нуля, леденил кости. Легионеры, с обмороженными пальцами, грелись у костров, где полынь и саксаул дымились, их туники, пропитанные потом, рвались. Бурдюки, пахнущие кожей, хранили скудную воду, хлеб, чёрствый, крошился, как песок. Сайгаки, пойманные Тамиром, жарились, их жир шипел, но еды хватало на половину пайка. Кузнецы, чьи молоты били по наковальням, чинили пилумы, искры летели, как звёзды. Медики, в палатке с запахом мирры, мазали обморожения жиром, их руки дрожали. Легионеры, у палаток, шептались: «Зарин пал, но Ашхар — могила». Гай, с первой когортой, проверял строй, его винис стучал по щитам. — Глаза открыты, собаки! — рявкнул он, его шрамы блестели. Легионеры, с пилумами, стояли, их лица, покрытые пылью, были суровы. Парфянские конники, на флангах, ворчали, их сабли звенели, а согдийские лучники Тамира, с татуировками орлов, молчали, их луки были натянуты. Холодные ночи, где звёзды сияли, как кинжалы, пугали коней, а вой лисиц, крадущихся у рва, будил стражу. Легионеры, завернувшись в плащи, спали на шкурах, их сны были о Риме, где оливы цвели. Осада началась с обстрелов, онагры, чьи канаты скрипели, дробили стены, их камни, как молнии, рушили башни. Баллисты, с болтами, пахнущими смолой, поджигали шатры за стенами, их шёлк пылал. Легионеры, с тестудо, копали траншеи, их лопаты скрипели, а парфянские конники, скача, отвлекали лучников Ашхара. Согдийские лучники Тамира, с малыми луками, били с холма, их стрелы, как осы, сражали стражу. Аршак, на стене, вёл оборону, его сабля сверкала, но его воины, голодные, падали. Траншеи, глубокие, как могилы, окружили Ашхар, легионеры, с пилумами, ждали. Онагры, неустанно, били, их грохот эхом отдавался в степи. Баллисты, под командой Гая, подожгли склады, дым поднялся, как завеса. Согдийцы, с копьями, пытались вылазки, но тестудо, как черепаха, давила их. Тамир, скача, сразил лучника, его стрела попала в глаз. — За Рим! — крикнул он, его коса колыхалась, но сердце шептало: «За Лейлу». Через три месяца, когда ирисы увядали, Аршак, истощённый, вышел к воротам, его доспех висел, как шкура. «Марк, — сказал он, его голос был как ветер. — Ашхар сдаётся. Голод сломил нас. Я предлагаю союз: мои воины — твои, но Согдиана живёт». Марк, с гладием, кивнул: «Сдавай город, и я выслушаю». Аршак, открыв ворота, думал: «Я сдаюсь, чтобы выжить. Марк — огонь, но я, как уголь, разгорюсь». Легионеры, с орлами, вошли в Ашхар, их шаги гремели, но Марк приказал: — Не грабить. Это наш город. В Риме, в храме Весты, Ливия, в зелёной столе, держала свиток, где имена новых заговорщиков блестели. Луций Корвин, подкупленный купцами Антиохии, плёл сеть: «Марк слишком силён, — шептал он Публию Метеллу. — Траян должен пасть». Ливия, с глазами, как кинжалы, узнала через шпиона, чей дом на Целии дымился. — Корвин — змей, — сказала она Сципиону. Сципион, в сенате, грянул: — Корвин предаёт Рим! — Свиток, с именами, лёг перед сенаторами, Корвин побледнел, его тога дрожала. Сенат, гудя, осудил его, но Метелл, скрывшись, затаился.В палатинском дворце, где мрамор сиял, Траян, в пурпурной тоге, читал свиток о победах Марка. «Зарин пал, Ашхар сдаётся, — думал он, его пальцы сжали кубок. — Марк — мой меч, но его слава — как солнце, что затмевает меня. Рим кричит его имя, сенат шепчется, а я, император, в тени. Я дал ему Согдиану, надеясь на поражение, но он, как орёл, парит. Если он вернётся, Рим падёт к его ногам. Я должен сломить его, но как? Юпитер, дай мне знак». Вино, плеснув, окропило карту Востока. Аршак, в опустевшем дворце Ашхара, смотрел, где мозаики тускнели. «Ашхар пал, — думал он, его борода колыхалась. — Голод — мой враг, не Марк. Его легионы — как река, что топит степь, но я, как полынь, выживу. Союз — мой щит, но я, как скорпион, найду момент. Сдача спасла народ, их дети плачут, но живы. Ахура, я верну Согдиану, пусть Марк доверяет». Его сабля, лежащая рядом, ждала битвы.
Мысли Ливии о Марке и его защите
Я, Ливия, стою в храме Весты, где огонь танцует, его отблески играют на моей зелёной столе, как звёзды на водах Тибра. Мои руки держат свиток, где имена заговорщиков — Корвин, Метелл, тени Авидия — ждут моего кинжала. Марк, мой Марк, далеко, в степях Согдианы, где саксаул дымит и беркуты кричат. Его алый плащ, что я видела в Дакии, теперь рван, его глаза, тёмные, как воды, горят победой. Зарин пал, Ашхар сдаётся, его слава, как солнце, слепит Рим, но я вижу тени, что крадутся за ним. Траян, в своём пурпурном плаще, боится Марка, его триумфы — как цепи на императоре. Сенат, этот улей змей, шепчется: «Марк — новый Помпей». Корвин, чья тога пахнет предательством, плёл заговор, но я, с моими шпионами, чьи шаги тише лисиц, сломила его. Метелл, скользкий, как угорь, затаился, его золото течёт к купцам Антиохии. Марк — мой щит, но он, как орёл, парит слишком высоко, и стрелы зависти целят в него. Я должна защитить его, но как?Мои свитки, спрятанные в храме, — мой меч. Я знаю имена, я слышу шепот сенаторов, я вижу, как Траян сжимает кубок, когда читает о победах Марка. Я пошлю ему письмо, где расскажу о Корвине, о заговорах, но не о Метелле — пусть думает, что я слепа. Я укреплю Сципиона, чьи седые волосы — как знамя Рима, он мой союзник. В сенате я буду тенью, но мои слова, как стрелы, найдут цель. Если Марк вернётся, я сделаю его консулом, но пока он в Согдиане, я — его глаза в Риме. Веста, дай мне мудрость, пусть Марк живёт, пусть его слава сияет, а я останусь его тенью.
Мысли Сципиона о Риме
Я, Корнелий Сципион, сижу в своём доме на Палатине, где мозаики, с орлами и триумфами, напоминают о славе предков. Мои седые волосы, как снег, падают на тогу, мои глаза, усталые, смотрят на Рим, что гудит за окном. Форум, где я говорил, как Цицерон, теперь полон торгашей и лжецов. Сенат, чьи мраморные колонны сияют, стал гнездом змей, где Корвин и Метелл плетут яд. Рим, мой Рим, как старый орёл, чьи крылья сильны, но когти тупеют. Марк Валерий, в Согдиане, где степи пахнут полынью, бьёт врагов, его легионы — как молнии. Зарин пал, Ашхар сдаётся, его имя гремит, как барабаны. Траян, наш император, в пурпурной тоге, улыбается, но его сердце — как угли, что тлеют под пеплом. Он боится Марка, как Цезарь боялся Помпея. Я вижу это в его глазах, когда он читает свитки. Рим любит героев, но ненавидит тех, кто сияет ярче императора. Марк — наш меч, но Траян, как кузнец, хочет перековать его