Глава XXXI Марш в Согдиану
Степи Согдианы, бескрайние, как море, простирались за Тигром, их травы, колыхающиеся под ветром, шептались, как голоса духов. Саксаул, чьи корни цеплялись за песок, и степные тюльпаны, алые, как кровь, усеивали равнину, где сайгаки, с длинными рогами, скакали, чуя беркутов, чьи крылья рассекали небо. Волки, чьи глаза блестели в ночи, выли, а в зарослях полыни змеи, с чешуёй, как бронза, шипели. Воздух, холодный по ночам, пах землёй, травами и дымом кочевых костров, что горели у горизонта. Марк Валерий, трибун Третьего легиона, стоял у лагеря в Парфии, где орлы сияли, его алый плащ, покрытый пылью, развевался. Его глаза, тёмные, как воды Тибра, изучали свиток Траяна, доставленный гонцом из Рима: «Набери войско из парфян, укрепи легионы и иди в Согдиану. Сломи Аршака». Марк сжал свиток, его пальцы дрожали. «Траян испытывает меня, — думал он. — Он хочет, чтобы пески Согдианы стали моей могилой». Легион, четыре тысячи человек, был измотан Парфией, но победа над Ктесифоном и Селевкией горела в их сердцах. Гай Корнелий, командующий первой когортой, стоял рядом, его шрамы, заработанные в Дакии, блестели. — Парфяне ненадёжны, трибун, — сказал он, его голос был хриплым. Марк кивнул: «Но Траян приказал. Мы идём». В Риме, в палатинском дворце, где фрески изображали триумфы, Траян, в пурпурной тоге, склонился над картой Востока. «Марк сломил Парфию, — думал он, его глаза, острые, как орлиные, сузились. — Его слава — как пожар, что жжёт Рим. Я дал ему Согдиану, дикую землю, где кочевники и пески сломят его. Если он падёт, сенат вздохнёт, если победит — я приручу его. Юпитер, пусть его легионы утонут в степях». Его пальцы сжали кубок, вино плеснуло, как кровь. Согдиана, земля кочевников и торговцев, была мозаикой культур. Её народ, с длинными косами и татуировками орлов, поклонялся огню и небу, их шатры, расшитые шерстью, пахли кедром. Мужчины, в кожаных доспехах, скакали на низкорослых конях, их луки, малые, но смертоносные, пели в степи. Женщины, в шёлковых вуалях, ткали ковры с узорами звёзд, их песни о героях эхом отдавались. Базары Зарина, столицы, гудели: купцы торговали нефритом, пряностями и лошадьми, их голоса смешивались с блеянием овец. Жрецы, в храмах с глиняными куполами, жгли полынь, их молитвы взывали к духам предков. Аршак, укрывшийся в Согдиане, был чужаком, но его слава, как вождя, заставила кочевников слушать. Марш начался у Тигра, где пальмы догорали. Марк набрал тысячу парфянских конников, чьи сабли звенели, но их глаза, полные ненависти, следили за римлянами. Легионеры, с пилумами, маршировали через пески Парфии, их сапоги скрипели. Степи Согдианы встретили холодом, ночи, где звёзды сияли, как кинжалы, леденили. Лагеря, окружённые рвами, гудели: кузнецы чинили гладии, медики мазали обморожения жиром, легионеры, у костров, где жарились сайгаки, ели скудный хлеб, их голоса были тихими. — Согдиана — могила, — шептал легионер, его лицо было в пыли. Гай, хмыкнув, ответил: — Мы взяли Парфию, возьмём и это. Легионеры, измотанные, пили воду из бурдюков, пропахших кожей, их туники рвались о саксаул. Волки, воющие в ночи, пугали коней, а беркуты, паря, следили за маршем. Парфянские конники, под командой Марка, скакали на флангах, но их шепот, полный яда, доходил до Гая. — Они предадут, — сказал он Марку, его шрамы дёрнулись. Марк кивнул: «Следи за ними». Зарин, столица Согдианы, возвышался в степи, его стены, сложенные из глины и камня, были низкими, но широкими, а башни, увенчанные рогами, сияли под солнцем. Шатры кочевников, расшитые звёздами, окружали город, их кони ржали. Марк раскинул лагерь, где саксаул дымился, его орлы блестели. Онагры, чьи канаты скрипели, встали в ряд, их камни, размером с бычью голову, ждали. Баллисты, с болтами, пахнущими смолой, целились в ворота. Легионеры, с тестудо, копали траншеи, их лопаты скрипели в песке. Гай, с первой когортой, проверял строй, его гладий сверкал. — Глаза открыты, собаки! — рявкнул он, его голос перекрыл ветер. Легионеры, с пилумами, стояли, их лица, покрытые пылью, блестели. Парфянские конники, на флангах, шептались, их сабли звенели. Марк, в претории, склонился над картой, его пальцы ткнули в стены: — Брешь у ворот. Мы войдём за день. Осада началась на рассвете, когда степные тюльпаны алели, как кровь. Онагры выпустили камни, дробя ворота, пыль поднялась, как буря. Баллисты метали болты, поджигая шатры, их шёлк пылал. Согдийские лучники, в кожаных доспехах, били с башен, их стрелы, как рой, пробивали щиты. Легионеры, с тестудо, двинулись к стенам, их шаги гремели. Гай, в первой линии, рубил, его гладий сразил кочевника с татуировкой орла. — За Рим! — крикнул он, его доспех был в пыли. Согдийские кочевники, под командой вождя Бахрама, ударили с флангов, их кони, низкорослые, скакали, как ветер. Их луки пели, стрелы били в тестудо, но легионеры, с пилумами, отбили атаку, их крики смешивались с ржанием. Парфянские конники, поддавшись хаосу, дрогнули, десяток бежал к согдийцам, их сабли сверкали. — Предатели! — рявкнул Гай, метнув пилум, попав в коня. Марк, на коне, скомандовал: — Батавы, в погоню! — Батавские конники, с копьями, догнали беглецов, их кровь окропила саксаул. К ночи, у лагеря, где костры горели, появились перебежчики — согдийские воины, чьи косы были растрепаны. — Бахрам слаб, — сказал их лидер, его татуировка орла блестела. — Мы служим тебе, римлянин. — Марк, с гладием, кивнул: «Служите, но я слежу». Гай, хмыкнув, шепнул: — Они, как волки, трибун. Голодны, но коварны. Авидий Кассий, в Риме, в доме на Целии, плёл заговор. Он подкупил согдийского купца, чьи караваны несли нефрит, передав золото через шпиона в Антиохии. «Убейте Марка, — писал он, его перо скрипело. — Согдиана — его могила». Организуйте убийство Марка а в ночи. Ливия, в Риме, в храме Весты, где огонь горел, получила свиток от шпиона, её зелёная стола колыхнулась. — Авидий платит согдийцам, — сказала она Сципиону, его седые волосы сияли. — Его золото — яд для Марка. — Сципион, в сенате, грянул: — Авидий предаёт Рим! Его заговор — позор! — Луций Корвин и Публий Метелл, подкупленные, молчали, их тоги дрожали. Сенаторы зашумели, но доказательств не хватило. Ливия, с новым свитком, следила за домом Авидия, её глаза были как кинжалы. Аршак, в шатре у Зарина, где полынь дымилась, смотрел на степь. «Марк идёт, как буря, — думал он, его борода колыхалась. — Но Согдиана — не Парфия. Я ударю, как беркут, из теней». Его лук, натянутый, ждал, а сердце горело: «Ахурамазда, дай мне месть». Степи Согдианы, где саксаул цепляется за песок, а степные тюльпаны алеют, как пролитая кровь, хранят тишину, нарушаемую лишь воем волков да треском костров. Лагерь римлян, окружённый рвом и частоколом, гудит, как улей: легионеры, чьи доспехи звенят, греются у огней, их дыхание парит в холодном воздухе. В тени шатров, где запах кожи и пота смешивается с дымом, стоят согдийские перебежчики, их косы растрепаны, а глаза, как у сайгаков, полны тревоги. Ночь, усыпанная звёздами, хранит их мысли — шепот душ, что рвутся между долгом и выживанием.
Мысли римских воинов
Легионер Авл Сергий, Вторая когорта
Я сижу у костра, где сайгак жарится, его жир шипит, но тепла не хватает. Холод Согдианы, как кинжал, режет кости. Мои сапоги рвутся о саксаул, бурдюк почти пуст, а вода горчит, как наша судьба. Парфия была адом, но мы сломили её — Ктесифон, Селевкия, кровь на песке. А теперь эта степь, где беркуты кричат, как духи. Марк, наш трибун, ведёт нас, его алый плащ — как знамя, но зачем? Траян, в Риме, пьёт вино, а мы мёрзнем. Говорят, Аршак затаился, его луки ждут. Я видел Луция, как он пал в Парфии, его фалер блестел в песке. Не хочу, как он, но отступить — позор. Марс, дай мне сил держать гладий, пусть Зарин падёт, и я увижу Лаций, где оливы цветут.
Центурион Публий Флавий, Вторая когорта
Легионеры шепчутся, их глаза пусты, как степь. Я хожу меж палаток, мой винис стучит по щитам, но дисциплина трещит, как лёд под солнцем. Холод Согдианы хуже жары Парфии, пальцы коченеют, а парфянские конники, что Марк взял, — змеи, их сабли блестят, но веры им нет. Гай, наш центурион, следит, его шрамы — как карта войн. Зарин близко, его глиняные стены — не Ктесифон, но кочевники, как волки, бьют и бегут. Я помню Дакию, фалксы, что резали щиты. Здесь луки, малые, но стрелы — как осы. Траян хочет славы, но мы — его кости. Если Марк сломит Зарин, я вырежу орла на щите. Если нет — степь станет могилой.
Легионер Квинт Варий, Первая когорта
Гай кричит, чтобы щиты держали, его голос — как гром, но я устал. Луций, мой друг, пал в Парфии, его кровь на моих руках. Я ношу его фалер, тайком, под туникой, он был лучше меня. Согдиана — проклятье, её степи тянутся, как вечность, а тюльпаны, алые, как его кровь, смеются надо мной. Мы идём за Марком, его глаза горят, как у орла, но я вижу смерть. Перебежчики, эти согдийцы, шепчутся, их татуировки — как заклятья. Они предают своих, предадут и нас. Но я держу гладий, за Гая, за Рим. Пусть Зарин горит, пусть я увижу дом, где мать ждёт у очага.
Мысли согдийских перебежчиков
Тамир, воин клана Орла
Я стою у римского лагеря, где костры дымят, а легионеры, с их железом, смотрят, как на пса. Моя коса, что мать заплетала, растрепалась, мой лук, что пел в степи, отобран. Согдиана — моя кровь, её шатры, где полынь горит, её кони, что скачут быстрее ветра. Но Бахрам, наш вождь, слаб, его слова — как пепел, что ветер уносит. Он продал нас Аршаку, парфянину, чьи глаза — как угли. Я видел, как римляне бьют, их тестудо — как черепаха, что давит всё. Марк, их вождь, — буря, его гладий режет, как мой лук. Я предал Бахрама, но не Согдиану. Если римляне победят, я возьму коня и вернусь к шатру, где сестра поёт. Если нет — степь укроет мои кости.
Асман, лучник клана Звезды
Звёзды Согдианы, что я видел с отцом, сияют, но их свет холоден. Я, Асман, сын степи, стою среди римлян, их палатки пахнут кожей, их голоса — как лай. Мой лук, что убил сайгака, у меня, но стрелы — их. Бахрам обещал славу, но его шатры пустеют, кочевники бегут. Аршак, парфянин, говорит о мести, но его сабли сломаны. Римляне — как река, что топит всё. Я видел их онагры, что дробят стены, их щиты, что не пробить. Марк, их вождь, — как беркут, что бьёт с неба. Я предал клан, но ради жизни. Моя дочь, в шатре у Зарина, ждёт. Если римляне дадут мне коня, я спасу её. Если нет — духи степи осудят меня.
Нур, воин клана Ветра
Полынь горит в степи, её дым — как молитвы, что я шептал у храма. Я, Нур, сын кочевника, предал Бахрама, его глаза — как у труса. Римляне, с их орлами, идут, как буря, их гладии — как молнии. Я видел, как они взяли Ктесифон, их огонь сжёг шёлк. Зарин, мой город, где мать ткёт ковры, падёт, я знаю. Марк, их вождь, не как Бахрам — его голос гремит, его люди верят. Я пришёл к ним, сдав лук, чтобы жить. Мои братья, в шатрах, проклянут меня, но я хочу видеть сына, что родится весной. Римляне смотрят, как на змею, их центурион, Гай, с шрамами, следит. Если я докажу верность, степь простит. Если нет — волки съедят мой позор.