Глава XXX Пламя Парфии
Пески Парфии, пропитанные кровью, горели под солнцем, их золотой отблеск слепил, как расплавленная бронза. Тигр, ревущий в камышах, нёс воды, мутные от ила, а его берега, поросшие тамариском с розовыми цветами и акациями, чьи колючки блестели, дымились от пожарищ. Пальмы, гнущиеся под ветром пустыни, отбрасывали тени, где газели, с тонкими рогами, бежали от гепардов, чьи пятна мелькали, как тени. Скорпионы, чьи жала сверкали, ползли в песке, а коршуны, паря над полем, кричали, чуя смерть. Воздух, раскалённый до сорока градусов, пах гарью, смолой и шёлком, что рвался в парфянских шатрах. Марк Валерий, трибун Третьего легиона, стоял у лагеря, где орлы сияли, его алый плащ, покрытый пылью, развевался. Его глаза, тёмные, как воды Тибра, изучали горизонт, где Аршак, вождь парфян, собрал огромное войско — двадцать тысяч конников и пехоты, чьи сабли и луки, изогнутые, как полумесяц, блестели. «Аршак ставит всё, — думал Марк, сжимая свиток Ливии. — Но Парфия падёт». Легион, четыре тысячи человек, усиленный батавскими конниками, был измотан: Ктесифон и Селевкия, сломленные, оставили шрамы. Жара иссушала, вода, скудная и горькая, хранилась в бурдюках, пропахших уксусом. Лагерь, окружённый рвом и частоколом из акаций, гудел: кузнецы, чьи молоты били по наковальням, чинили онагры, искры летели, как звёзды. Медики, в палатке с запахом мирры, зашивали раны, их руки были в крови. Легионеры, с обожжённой кожей, ели плов, отобранный у парфян, их голоса были хриплыми. Гай Корнелий, командующий первой когортой, проверял строй, его шрамы, заработанные в Дакии, блестели. — Щиты выше, собаки! — рявкнул он, его винис постукивал. Луций, с серебряным фалером, хромал, раны на ноге, плече и руке жгли, но он сжимал гладий, его голубые глаза горели. «Я увижу победу», — думал он, вспоминая Лаций, где отец, Гней Постум, мечтал о славе. Аршак, в чешуйчатом доспехе, скакал у Тигра, его конь, чёрный, как ночь, ржал. Его войско, собранное из степей и оазисов, стояло, как буря: конники, с татуировками львов, держали луки, пехота, чьи копья блестели, пела гимны. Жрецы, в храмах Ахурамазды, жгли сандал, их молитвы эхом отдавались. «Марк сломил Ктесифон и Селевкию, — думал Аршак, его борода, заплетённая золотом, колыхалась. — Но Парфия — моя кровь. Я раздавлю его, как скорпион — газель». Его глаза, чёрные, как оникс, горели, а сердце пело: «Ахурамазда, дай мне триумф». Битва разгорелась на равнине у Тигра, где пески и тамариск дымились. Аршак повёл конников, десять тысяч, их копыта поднимали пыль, как бурю, а стрелы, как рой, били в тестудо. Легионеры, с щитами, сомкнули строй, их пилумы летели, как молнии. Гай, в первой линии, рубил гладием, его доспех был в крови. — За Рим! — крикнул он, сразив парфянина с косой. Луций, хромая, метнул пилум, попав в коня, тот рухнул, но стрела пробила его щит, оцарапав грудь. Марк, на коне, координировал, его алый плащ развевался. — Баллисты, огонь! — скомандовал он. Болты, горящие, подожгли шатры парфян, их шёлк пылал. Онагры, чьи камни дробили пехоту, гремели, пыль поднялась, как завеса. Парфянские пехотинцы, с саблями, ударили, их татуировки блестели, но легионеры, с гладиями, рубили, как серпы. Батавы, с копьями, били конников, их кони ржали, падая в песок. Луций, в гуще боя, заметил парфянского военачальника, чья сабля сверкала. Хромая, он метнул пилум, попав в грудь, но конник, с копьём, скакал к Гаю. Луций, крикнув: «Гай, берегись!», бросился, закрыв его щитом. Копьё пронзило его грудь, кровь хлынула, он упал, его фалер блестел. — За... Рим... — шепнул он, его голубые глаза потухли. Гай, с рёвом, зарубил конника, его гладий был в крови. — Луций! — крикнул он, его голос дрожал. Марк, ведя вторую когорту, получил стрелу в шею, кровь текла, но он, стиснув зубы, рубил, его гладий сверкал. — Держать строй! — хрипел он, падая на колено. Медики, с бинтами, бросились, но он махнул: — К бою! — Легионеры, видя трибуна, взревели, их пилумы били, как гром. Парфяне, теряя сотни, давили, их луки пели, но тестудо держалась. Гай, с первой когортой, спас сражение. Парфяне, прорвав фланг, скакали к онаграм, их сабли звенели. Гай, с гладием, повёл легионеров, их щиты сомкнулись, как стена. — За Луция! — крикнул он, рубя конника с татуировкой змеи. Его когорта, с пилумами, отбила атаку, их шаги гремели. Батавы, подоспев, ударили во фланг, их копья пробивали доспехи. Парфяне, теряя коней, дрогнули, их крики тонули в пыли. Битва длилась пять часов, песок стал алым. Римляне потеряли тысячу, парфяне — пять тысяч, их сабли и луки лежали в тамариске. Гай, с когортой, прорвался к шатру Аршака, где шёлк догорал, его гладий сразил стража. Марк, с перевязанной шеей, стоял, его глаза горели: «Мы победили». Аршак, видя проигрыш, отступил, его конь скакал в пустыню, где гепарды крались. Его войско, разбитое, бежало, их кони ржали. «Марк — огонь, — думал Аршак, его борода колыхалась. — Он сломил Парфию, но я не сломлен. Согдиана укроет меня». Он скакал к горам, где сосны росли, и просил убежища у согдийцев, чьи шатры пахли кедром. «Ахурамазда, я вернусь», — шептал он, его глаза были как угли. Марк, стоя у Тигра, где пальмы дымились, объявил победу. Легионеры, с орлами, маршировали, их шаги гремели. Гарнизон — две тысячи человек — занял Парфию, их палатки встали у Ктесифона. Кузнецы чинили ворота, медики лечили, легионеры, в шатрах, ели плов, их голоса были хриплыми. Гай, у могилы Луция, где песок покрыл фалер, шепнул: «Ты был легионером, парень». Авидий Кассий, в Риме, в доме на Целии, где мозаики изображали Александра, плёл новый заговор. Он подкупил парфянского вельможу, чьи шатры стояли у Евфрата, передав золото через купца из Антиохии. «Убейте Марка», — писал он, его перо скрипело. В сенате Авидий, в тоге, гремел: — Марк — мясник! Селевкия в крови, он позорит Рим! — Луций Корвин и Публий Метелл, подкупленные, кивали, но Сципион, чьи седые волосы сияли, ответил: — Марк — герой, Авидий — лжец! — Ливия, в храме Весты, с свитком, где имена шпионов блестели, шепнула Сципиону: — Авидий платит парфянам. Аршак, в Согдиане, где сосны шептались, смотрел на звёзды. «Парфия пала, — думал он, его борода колыхалась. — Марк — как буря, что рвёт тамариск. Я недооценил его, но Согдиана — мой щит. Я вернусь, как скорпион, что бьёт из песка». Его сердце горело, как огонь Ахурамазды, а голос шептал: «Месть — мой долг».
Мысли Траяна
Рим, вечный город, сияет под солнцем, его мраморные храмы и золотые орлы возвышаются, как клятва Юпитеру. Я, Траян, стою в палатинском дворце, где фрески славят триумфы, а свитки, доставленные из Парфии, лежат передо мной, их чернила пахнут пылью пустынь. Марк Валерий, мой трибун, сломил Ктесифон и Селевкию, его легионы втоптали шёлк Аршака в песок. Парфия, эта змея Востока, склонилась, и орлы Рима парят над Тигром. Но моя душа, как Тибр в бурю, неспокойна. Марк — клинок, отточенный в Дакии, его слава гремит, как барабаны легионов. Сенат шепчется, плебеи кричат его имя, а статуи, что воздвигают в Форуме, отбрасывают тень на мои. Он победил, как Помпей, но его амбиции — яд, что сочится в сердце Рима. Я дал ему Восток, чтобы испытать, но он не просто выстоял — он сияет, как солнце над Парфией. Его легионеры, с пилумами, верны ему, а не мне. Это опасно. Я помню его триумф в Риме, его алый плащ, его голос, что гремел: «Рим, я принёс Дакию!» Теперь он принёс Парфию, и что дальше? Восток за Тигром, земли Согдианы, где Аршак, как скорпион, затаился? Марк не остановится, его глаза, как у орла, видят империю. Но Рим — мой, и я не уступлю. Авидий, этот змей, шепчет о резне в Селевкии, его слова — кинжалы, что ранят славу Марка. Он полезен, но ненадёжен, его алчность — как цепи, что я держу. Мой долг — Рим, его границы, его слава. Марк — мой меч, но меч, что блестит слишком ярко, режет руку. Я пошлю его дальше, в Согдиану, пусть пески иссушат его легионы. Если он падёт, Рим вздохнёт, если победит — я найду способ приручить его. Юпитер, дай мне мудрость, ибо слава Марка — как огонь: она греет, но может сжечь.