Глава XXIX Падение Ктесифона
Пески Парфии, раскалённые, как горн, окружали Ктесифон, чьи стены, сложенные из жёлтого кирпича, возвышались над Тигром, где воды, мутные от ила, ревели, как раненый зверь. Купола дворцов, украшенные лазуритом, сияли под солнцем, а башни, увенчанные бронзовыми львами, отбрасывали тени на улицы, где шёлковые шатры парфян колыхались, как знамёна. Тамариск, с розовыми цветами, и акации, чьи колючки блестели, росли у оазисов, где газели, с тонкими рогами, пили, чуя гепардов, чьи пятна мелькали в зарослях. Коршуны, паря над пустыней, кричали, а в камышах змеи, с чешуёй, как бронза, шипели. Воздух, тяжёлый от жары, пах пылью, смолой и благовониями, что жгли в храмах Ахурамазды. Марк Валерий, трибун Третьего легиона, вёл четыре тысячи легионеров, их сапоги утопали в песке, доспехи, нагретые до боли, звенели. Его алый плащ, выцветший, развевался, а глаза, тёмные, как воды Тибра, изучали брешь в стене, пробитую онаграми. «Ктесифон — сердце Парфии, — думал он, сжимая свиток Ливии. — Его падение сломит Аршака». Лагерь, раскинутый у Тигра, где ивы отбрасывали тени, гудел: ров, глубиной в три метра, и частокол из акаций защищали палатки, пахнущие кожей. Жара, сорок градусов, иссушала глотки, вода, скудная и горькая, хранилась в бурдюках. Легионеры, с потрескавшимися губами, пили по глотку, их туники пропитались потом. Кузнецы, чьи молоты били по наковальням, чинили пилумы, искры летели, как звёзды. Медики, в палатке с запахом мирры, мазали ожоги маслом, их руки были в песке. Легионеры, у костров, где жарились газели, шептались: «Аршак бьёт, как ветер». Гай Корнелий, командующий первой когортой, проверял строй, его шрамы, заработанные в Дакии, блестели. — Щиты выше, собаки! — рявкнул он, его винис постукивал. Луций, с серебряным фалером, хромал, раны на ноге и плече жгли, но он сжимал гладий, его голубые глаза горели. «Я возьму Ктесифон», — думал он, вспоминая Лаций, где отец, Гней Постум, учил его под оливами. Штурм начался на рассвете, когда солнце, как расплавленное золото, взошло над Тигром. Онагры, чьи канаты скрипели, выпустили камни, дробя брешь, пыль поднялась, как буря. Баллисты, под командой Гая, метали горящие болты, поджигая щиты на башнях, где парфянские лучники, в шёлковых плащах, выпускали стрелы, чьи перья свистели. Легионеры, с тестудо, двинулись к бреши, их щиты дрожали под градом копий. Гай, в первой линии, рубил гладием, его доспех был в пыли. — За Рим! — крикнул он, сразив парфянина с татуировкой льва. Луций, хромая, метнул пилум, попав в лучника на башне, но копьё, брошенное с улицы, где тамариск рос, оцарапало его руку. — Держись, парень! — рявкнул Гай, оттолкнув парфянина, чья сабля звенела. Легионеры ворвались в брешь, их пилумы пробивали кожаные доспехи, а гладии рубили, как серпы. Парфяне, с копьями и саблями, дрались, их крики смешивались с ржанием коней. Улицы, где шёлк висел, стали реками крови, а храмы, с бронзовыми львами, дымились. Марк, на коне, координировал, его алый плащ развевался. — К дворцу! — скомандовал он, его гладий сверкал. Легионеры, с тестудо, давили, их шаги гремели. Гай, с когортой, ворвался во дворец, где мозаики изображали коней, его гладий сразил стража. Луций, хромая, отбил саблю, его крик: «За Гая!» — эхом отдавался. Парфянский военачальник, в чешуйчатом доспехе, пал от пилума, его кровь окропила мрамор. Ктесифон пал за день, его улицы, где жрецы пели, были в крови. Марк, стоя у трона, где лазурит сиял, приказал: «Гарнизон — тысяча человек. Держать стены». Легионеры, под командой центуриона Марция, заняли башни, их орлы сияли. Кузнецы чинили ворота, медики лечили раненых, их палатки пахли кровью. Легионеры, размещённые в шатрах, ели плов, отобранный у парфян, их голоса были хриплыми. — Ктесифон наш, — сказал Луций, его фалер блестел. Гай, хмыкнув, ответил: — Селевкия ждёт, парень. Аршак, вождь парфян, скакал в пустыню, его конь, чёрный, как ночь, ржал. Его конники, тысяча, уцелевших, следовали, их луки, изогнутые, как полумесяц, висели на сёдлах. «Ктесифон потерян, — думал Аршак, его глаза, чёрные, как оникс, сузились. — Марк — как буря, но его легионы истекают кровью. Селевкия — мой меч». Он смотрел на пески, где гепарды крались, и шептал: «Ахурамазда, дай мне силу». Его борода, заплетённая золотом, колыхалась, а сердце горело, как огонь храма. Марк двинул легион к Селевкии, три дня марша через пески, где тамариск увядал, а акации кололи сапоги. Легионеры, измотанные, пили мутную воду, их лица, покрытые пылью, блестели. Лагеря, окружённые рвами, гудели: кузнецы чинили онагры, легионеры, у костров, где жарились ящерицы, молчали. Гай, с когортой, шёл впереди, его шрамы были в песке. Луций, хромая, нёс щит, его раны жгли, но он шептал: «Селевкия падёт». Авидий Кассий, в Риме, в доме на Целии, где мозаики изображали Александра, плёл заговор. Его шпион, легионер из Третьей когорты, подсыпал яд в бурдюки у Тигра, его тень мелькнула в камышах. «Марк умрёт, — шептал он, сжимая флакон. — Авидий даст мне земли». Луций, заметив тень, крикнул: — Гай, вода! — Гай, схватив шпиона, сломал ему руку, тот взвыл: «Авидий платит!» Марк, узнав, сжёг бурдюки, его глаза горели: «Авидий — мой змей». Ливия, в храме Весты, получила свиток от шпиона, её зелёная стола колыхнулась. — Авидий травит легион, — сказала она Сципиону, его седые волосы сияли. — Я сломлю его в сенате, — ответил он. Селевкия, у Тигра, сияла, её стены, белые, как кость, отражали солнце, а башни, с бронзовыми орлами, сверкали. Легион, раскинув лагерь, где ивы гнулись, начал осаду. Онагры, чьи камни дробили ворота, гремели, баллисты метали болты, поджигая щиты. Легионеры, с тестудо, двинулись к стенам, их щиты дрожали под стрелами. Гай, в первой линии, рубил, его гладий сверкал. Луций, хромая, метнул пилум, попав в лучника, но копьё оцарапало его щит. Осаждённые, под командой парфянского военачальника Орода, дрались, их сабли звенели. «Римляне — как саранча, — думал Ород, стоя на башне, где акации дымились. — Но Селевкия — наш дом». Жители, в шёлковых одеждах, молились в храмах, их голоса дрожали. Женщины, с вуалями, прятали детей, а жрецы жгли сандал, их молитвы эхом отдавались. Парфянские лучники, с косами, били, их стрелы пробивали доспехи, но легионеры, с пилумами, давили. Легионеры, с лестницами, взобрались на стены, их гладии рубили, как молнии. Гай, с когортой, ворвался на башню, его крик: «За Флавия!» — гремел. Луций, хромая, отбил саблю, его гладий сразил парфянина, кровь хлынула. Парфяне, с копьями, дрались, их татуировки львов блестели. Ород, с саблей, рубил, но пилум Гая пронзил его грудь, он упал, его глаза потухли. «Селевкия гибнет», — подумал он, падая. Легионеры ворвались в улицы, их гладии рубили, парфяне, с саблями, падали. Храмы, где сандал догорал, пылали, шёлк рвался, кровь текла, как Тигр. Жители, с криками, бежали, но легионеры, с пилумами, не щадили. Марк, на коне, крикнул: — Пощадите женщин и детей! — Но хаос поглотил приказ. Гай, с когортой, взял дворец, его гладий сразил стража. Луций, хромая, спас ребёнка, его фалер блестел, кровь текла из руки. Селевкия пала за два дня, её улицы, где шёлк висел, были в крови. Марк, стоя у трона, где мозаики тускнели, приказал: «Гарнизон — пятьсот человек». Легионеры, с орлами, заняли стены, их шаги гремели. Кузнецы чинили ворота, медики лечили, легионеры, в шатрах, ели плов, их голоса были хриплыми. — Селевкия наша, — сказал Луций, его раны жгли. Гай, кивнув, ответил: — Парфия ещё жива. Аршак, в пустыне, где гепарды крались, смотрел на горизонт, его конь ржал. «Селевкия потеряна, — думал он, его борода колыхалась. — Марк — как огонь, но его легионы слабеют. Я ударю, как скорпион». Он шептал: «Ахурамазда, дай мне месть», его глаза горели, как звёзды.
Воспоминания Аршака
Пески Парфии, золотые, как шёлк Ахурамазды, шепчут под копытами моего коня. Тигр, ревущий в ночи, несёт воды, что видели короны царей и кровь воинов. Я, Аршак, стою на краю пустыни, где тамариск клонит ветви, а звёзды, как глаза богов, следят за мной. Ктесифон пал, Селевкия дымится, а римлянин, Марк Валерий, идёт, как буря, что рвёт акации. Его орлы сияют, его легионы — железо, но Парфия — моя душа. Долг жжёт, как солнце. Я помню отца, чья сабля пела в степях, его голос: «Парфия — не стены, сын, а кровь её коней». Я клялся у огня храма защитить её, но римляне, с их пилумами, рубят мой народ, как серпы — пшеницу. Мои конники, с луками, бьют, как ветер, но их стрелы тонут в щитах тестудо. Я вижу лица павших, их татуировки львов, их косы, заплетённые золотом. Они зовут: «Аршак, не сдавайся». Марк — не просто враг. Он, как я, сражается за славу, но его Рим — жадный зверь, что глотает земли. Я уважаю его, как уважаю гепарда, что крадётся в зарослях, но Парфия — мой щит. Я не отдам её. Пусть Селевкия горит, пусть Ктесифон молчит — я ударю, как скорпион, в пустыне, где пески скроют мой след. Ахурамазда, дай мне силу, дай мне месть. Мой долг — Парфия, и я умру, но не предам её.