Глава XXVIII Пески Ктесифона
Пески Парфии, золотые, как мёд, тянулись до горизонта, где мираж дрожал, как призрак. Ктесифон, столица, возвышался у Тигра, его стены, сложенные из жёлтого кирпича, сияли под солнцем, а купола дворцов, украшенные лазуритом, отражали небо. Тамариск, чьи розовые цветы колыхались, и акации, с колючками, острыми, как кинжалы, окружали оазисы, где газели, с тонкими рогами, пили из родников. Гепарды, чьи пятна мелькали в зарослях, крались за добычей, а в небе коршуны, с широкими крыльями, кричали, чуя кровь. Воздух, тяжёлый от жары, пах пылью, смолой и дымом парфянских костров, что горели у стен. Марк Валерий, трибун Третьего легиона, вёл четыре тысячи легионеров к Ктесифону, их сапоги утопали в песке, а доспехи, нагретые солнцем, жгли кожу. Его алый плащ, выцветший от пыли, развевался, а глаза, тёмные, как воды Тибра, изучали стены. «Ктесифон — ключ Парфии, — думал он, сжимая свиток Ливии. — Но Аршак — её клинок». Легион, усиленный батавскими конниками, раскинул лагерь у Тигра, где ивы отбрасывали тени, а лягушки, блестящие, как бронза, квакали в камышах. Ров, глубиной в три метра, и частокол из акаций защищали палатки, пахнущие кожей. Быт легионеров был суров: жара, доходившая до сорока градусов, иссушала глотки, вода, скудная и мутная, хранилась в бурдюках, пропахших уксусом. Легионеры, потные и грязные, пили по глотку, их лица, покрытые пылью, блестели. Костры, где жарились газели, горели слабо, дрова из тамариска дымили. Кузнецы, чьи молоты били по наковальням, чинили пилумы, искры летели, как звёзды. Медики, в палатке с запахом мирры, перевязывали ожоги, их руки были в песке. Легионеры, греясь у костров, шептались о парфянах: «Их кони — как ветер, но стены падут». Гай Корнелий, командующий первой когортой, проверял строй, его шрамы, заработанные в Дакии, блестели. — Держите щиты, собаки! — рявкнул он, его винис постукивал. Луций, с серебряным фалером, хромал, его раны болели, но он сжимал гладий, его голубые глаза горели. «Я увижу Ктесифон», — думал он, вспоминая Лаций. Марк, в претории, склонился над картой, где чернила обозначали стены. Тит Фульвий, в Тарраконе, был далеко, но его совет эхом звучал: «Парфяне бьют и бегут. Жди засад». Осада началась на рассвете, когда солнце, как расплавленное золото, взошло над Тигром. Онагры, чьи канаты скрипели, выпустили камни, размером с бычью голову, в ворота Ктесифона, их грохот эхом отдавался в пустыне. Баллисты, под командой Гая, метали горящие болты, поджигая деревянные щиты на башнях, где парфянские лучники, в шёлковых плащах, выпускали стрелы, чьи перья свистели. Легионеры, с тестудо, двинулись к стенам, их щиты дрожали под градом копий. Гай, в первой линии, рубил гладием, его доспех был в пыли. — Вперед, за Рим! — крикнул он, его голос был как гром. Аршак, вождь парфян, в чешуйчатом доспехе, скакал у стен, его конь, чёрный, как ночь, ржал. Его конники, с луками, изогнутыми, как полумесяц, били издалека, их стрелы пробивали доспехи. «Марк — как буря, — думал Аршак, сжимая поводья. — Но его легионы устают в песках. Мои кони — их смерть». Он повёл тысячу всадников в обход, их копыта поднимали пыль, как бурю. Батавы, под командой Марка, встретили их у оазиса, где тамариск цвёл. Луций, хромая, метнул пилум, попав в коня, тот рухнул, но стрела оцарапала его плечо. Гай, спасая, оттолкнул его, его гладий сразил парфянина с татуировкой змеи. Осада длилась неделю, легионеры, измотанные жарой, копали траншеи, их лопаты скрипели в песке. Онагры пробили брешь, но парфяне, с копьями, отбили штурм. Марк, на коне, координировал: — Тестудо к бреши! — Его алый плащ развевался, как знамя. Легионеры, с пилумами, давили, но Аршак, с конниками, ударил в тыл, их луки пели. Гай, с когортой, отбил атаку, его крик: «За Флавия!» — эхом отдавался. Ктесифон держался, его стены, как щит, а Аршак, как ветер, ждал ошибки.