Глава XXVII Марш на Восток
Рим, вечный город, остался позади, его мраморные храмы и гул Форума растворились в пыли Аппиевой дороги. Марк Валерий, трибун Третьего легиона, вёл четыре тысячи легионеров к Востоку, где Парфия, с её песками и дворцами, ждала, как затаившийся скорпион. Его алый плащ, покрытый пылью, развевался, а глаза, тёмные, как воды Тибра, изучали горизонт. Свиток Ливии, спрятанный под доспехом, жёг грудь: «Траян видит в тебе угрозу, Марк. Восток — твой щит». Решение завоевать Парфию, а затем земли за ней, родилось в ночи триумфа, когда тень императора легла на его славу. Теперь, под небом, где ястребы кружили, Марк шёл к судьбе. Легион маршировал через Италию, их сапоги гремели по базальту Аппиевой дороги, где кипарисы и пинии отбрасывали тени. Виноградники Кампании, чьи лозы гнулись под гроздьями, сменялись оливковыми рощами Этрурии, где сойки, с синими крыльями, кричали, перелетая меж ветвей. Лисицы, чьи рыжие хвосты мелькали в зарослях лавра, следили за повозками, нагруженными зерном и пилумами. Воздух пах тимьяном, росой и дымом костров, что легионеры разводили в лагерях, окружённых рвами. Их палатки, пахнущие кожей, стояли рядами, а стража, с факелами, следила за ночью, где совы ухали, чуя мышей. В Иллирии, где горы, поросшие дубами и каштанами, вздымались, легионеры шли по тропам, их доспехи звенели. Реки, полные форели, журчали, а в зарослях ежевики рычали кабаны, чьи клыки блестели. Легионеры, потные и грязные, пили из бурдюков, их голоса пели гимны Марсу. Гай Корнелий, теперь командующий первой когортой, шагал впереди, его шрамы, заработанные в Дакии, блестели. — Держите строй, собаки! — рявкнул он, его винис постукивал по щитам. Луций, молодой легионер, с серебряным фалером на груди, хромал, но его голубые глаза горели. «Я увижу Восток», — думал он, вспоминая Лаций. В Македонии, где поля пшеницы колыхались, а аисты, стоя в болотах, ловили лягушек, легион разбивал лагерь у реки Аксий. Кузнецы, чьи молоты били по наковальням, чинили гладии, искры летели, как звёзды. Медики, в палатке с запахом уксуса, перевязывали мозоли, их руки были в пыли. Легионеры, греясь у костров, где жарились зайцы, шутили, их смех звенел. — Парфяне — трусы, стреляют из луков и бегут, — сказал Луций, его голос был звонким. Гай, хмыкнув, ответил: — Флавий думал так же, парень. Держи щит выше. Каппадокия, граница с Парфией, встретила легион зноем, где пески, золотые, как мёд, тянулись до горизонта. Евфрат, чьи воды, мутные от ила, ревели, был рубежом, где пальмы и финиковые рощи отбрасывали тени. Ибисы, с длинными клювами, бродили в камышах, а гиены, чьи глаза блестели в ночи, выли, чуя лагерь. Воздух пах пылью, смолой и благовониями, что несли караваны из Ктесифона. Парфянские пограничники, в шёлковых плащах и чешуйчатых доспехах, скакали на арабских скакунах, их луки, изогнутые, как полумесяц, были натянуты. Их шатры, расшитые золотом, стояли у оазисов, где козы щипали тамариск. Быт парфян был чужд римлянам. Их воины, с длинными косами, ели плов с шафраном, запивая кумысом, их голоса пели о конях и звёздах. Женщины, в вуалях, ткали ковры, чьи узоры изображали львов, а жрецы, в храмах Ахурамазды, жгли сандал, их молитвы эхом отдавались в пустыне. Аршак, харизматичный вождь парфянского племени, стоя у Евфрата, смотрел на римский лагерь, его глаза, чёрные, как оникс, сузились. «Марк Валерий, герой Дакии, — думал он, сжимая лук. — Его легионы — как буря, но пустыня сломит их. Он ищет славу, но найдёт песок». Аршак, чья борода, заплетённая золотыми нитями, колыхалась, знал: Парфия — не Дакия, а его конники — не фалксы. Гай, получивший первую когорту, доказал лидерство в Каппадокии. Ночью, когда парфянские всадники, чьи копья блестели, ударили по лагерю, он повёл легионеров. — Тестудо! — рявкнул он, его гладий сверкал. Легионеры, сомкнув щиты, отбили стрелы, их пилумы летели, как молнии. Гай, рубя парфянина с татуировкой льва, крикнул: — За Рим! — Луций, хромая, метнул пилум, попав в коня, тот рухнул. Гай, заметив лучника, метнул гладий, сразив его. — Держать строй! — крикнул он, его шрамы были в крови. Легионеры, с тестудо, давили врага, их шаги гремели. Парфяне, потеряв десяток, бежали, их кони ржали в пустыне. После боя Гай, стоя у костра, где жарились перепела, обратился к когорте: — Вы — мои братья. Парфия падёт, как Дакия! — Легионеры, ударяя щитами, кричали, их голоса эхом отдавались в оазисе. Луций, сжимая фалер, шепнул: «Гай — мой вождь». Марк, наблюдая, кивнул: «Гай — мой меч». Авидий Кассий, в Риме, плёл заговор, его дом на Целии, где мозаики изображали Александра, был полон теней. Его шпионы, спрятав письма в амфорах, шли к Востоку. — Марк метит на Парфию, — сказал Авидий слуге.— Траян не простит. — Он подкупил купца из Антиохии, чей караван нёс яд для лагеря Марка. Шпион, легионер из Второй когорты, подсыпал зелье в зерно, но Луций, заметив тень у склада, поднял тревогу. Гай, схватив шпиона, допросил: — Авидий платит? — Тот, дрожа, кивнул. Марк, узнав, сжёг амфоры, его глаза горели: «Авидий — мой змей». Ливия, в зелёной столе, вернулась в Рим, её шаги гремели по Форуму. В храме Весты, где огонь горел, она встретила Корнелия Сципиона. — Авидий шлёт шпионов, — сказала она, её голос был как клинок. — Марк в опасности. — Сципион, чьи седые волосы сияли, кивнул: — Я сломлю Авидия в сенате. — Ливия, с свитком, где имена шпионов блестели, следила за домом Авидия. Публий Метелл, боясь её, молчал, а Луций Корвин, в Кампании, дрожал, чуя её взгляд. Аршак, у Евфрата, где ибисы бродили, думал о Марке: «Его легионы — как река, но пустыня иссушит их. Он храбр, но слеп к Парфии. Я встречу его, как ветер встречает бурю». Его лук, натянутый, ждал, а сердце, горящее, как огонь Ахурамазды, пело о славе.