Глава XXV Падение
Карпаты, где сосны и ели возвышались, как стражи, укрыли Децебала, чья тень скользнула из дымящейся Сармизегетузыы. Его роговой шлем, венчанный бронзовыми орлами, мелькнул в ущелье, где ручьи, окрашенные кровью, журчали, пробиваясь через камни. Леса, поросшие буками и грабами, шептались под ветром, их кроны скрывали тропы, где волки рычали, чуя добычу. Орлы, паря над скалами, кричали, как предвестники судьбы, а в зарослях папоротников и можжевельника мелькали рыси, чьи глаза блестели, как кинжалы. Дикие козы, прыгая по утёсам, разбегались, их копыта стучали, как барабаны. Воздух был тяжёл от смолы, мха и дыма, что поднимался из ущелий, где росли дикие орхидеи и волчьи ягоды. Римский лагерь, раскинутый у подножия гор, гудел. Легионеры, чьи доспехи звенели, чинили пилумы, их молоты били по наковальням. Баллисты, чьи канаты скрипели, стояли на валу, их болты лежали грудами. Кузнецы, потные и грязные, точили гладии, искры летели, как звёзды. У алтаря Юпитера жрец заколол белого быка, кровь окропила землю, и легионеры, ударяя щитами, вознесли клятву: «Децебал падёт, за Рим!» Ночью стража, с факелами, патрулировала лагерь, их глаза следили за лесом, где тени мелькали. Лошади ржали, чуя медведей, а собаки лаяли, чуя чужаков. Марк Валерий, в претории, склонился над картой, где чернила обозначали ущелья. «Децебал — змей, — думал он, — Его горы — капкан». Тит Фульвий, легат, стоял рядом, его шрам от фалксы дёрнулся, плечо, раненное в цитадели, болело. — Он знает Карпаты, трибун, — сказал Тит, его хриплый голос был тяжёл. — В Паннонии они прятались в пещерах. Жди засад. — Марк кивнул, его пальцы ткнули в карту. — Когорты в ущелья, Тит, — ответил он. — Батавы — на фланги. Мы найдём его. Гай Корнелий, центурион, проверял первую когорту — Держите строй, собаки! — рявкнул он, его голос перекрыл гул. Луций, молодой легионер, хромал, его нога и плечо, раненые в прошлых битвах, болели, но он сжимал пилум, его голубые глаза горели. «Я не Флавий», — думал он, вспоминая Лаций. В детстве, под звёздами Тибура, Гней говорил: «Легион — твоя слава, сын». Теперь, в Дакии, Луций, стиснув зубы, отбивал боль, его браслет с солнцем блестел. Погоня началась на рассвете, когда тучи закрыли небо, а дождь барабанил по доспехам. Марк повёл три когорты — две тысячи человек — в горы, их шаги гремели, как гром. Батавские конники, с длинными косами, скакали по флангам, их копья звенели. Лес, где сосны скрипели, скрывал дакийцев, чьи татуировки змей мелькали меж папоротников. Децебал, с сотней воинов, затаился в ущелье, где ручей, полный щук, журчал, а скалы, поросшие мхом, возвышались, как стены. Его фалксы, изогнутые, как серпы, сверкали, а луки, натянутые, ждали. Дакийцы ударили из засады, их стрелы, чьи перья свистели, пробивали щиты. Легионеры, с тестудо, сомкнули строй, их пилумы летели, как молнии. Гай, в первой линии, рубил гладием, его доспех был в крови. — За Флавия! — крикнул он, сразив дакийца с рогами. Луций, хромая, метнул пилум, попав в лучника, но копьё, брошенное с утёса, пронзило его щит, и он упал, боль жгла. «Я не сдамся», — шептал он, вспоминая отца. Марк, на коне, повёл вторую когорту, его гладий сверкал, как звезда. Децебал, в рогатом шлеме, сражался, как волк, его фалкса рассекла доспех легионера. Но Гай, прорвавшись, рубил гладием, его глаза горели. — За Флавия! — крикнул он, вонзив клинок в грудь Децебала. Царь упал, его шлем покатился, кровь смешалась с ручьём. Дакийцы, потеряв вождя, бежали, их крики эхом отдавались в ущелье. Легионеры, с пилумами, добили их, тела лежали, где орлы кружили. Луций, в этот момент, увидел сармата, скачущего к Гаю, его копьё блестело. Хромая, Луций метнул пилум, попав в коня, тот рухнул, сармат упал. Гай, обернувшись, кивнул: — Ты спас меня, парень. — Луций, задыхаясь, улыбнулся, его браслет блестел, кровь текла из плеча. «Я легионер», — подумал он, падая на колено.Тит, раненый, руководил захватом казны в Сармизегетузе. Его когорта ворвалась в храм Замолксиса, где бронза, золото и фалксы лежали грудами. — За Рим! — крикнул он, его хриплый голос дрожал. Легионеры, с факелами, грузили трофеи, их доспехи звенели. Тит, перевязав плечо, допросил шпиона Кассия, тот шептал: «Кассий... он ждёт провала». Тит, сжимая гладий, кивнул: «Он дождётся». Триумф Марка в Дакии был величественным. Легионеры, чьи орлы сияли, маршировали по Сармизегетузе, их шаги гремели. Пленные дакийцы, в цепях, шли, их татуировки тускнели. Марк, на коне, в алом плаще, поднял руку, его голос был как гром: «Рим победил!» Легионеры, ударяя щитами, кричали, их голоса эхом отдавались в горах, где сосны шептались. В Риме Кассий Лонгин, в доме на Авентине, где фрески изображали триумфы Помпея, узнал о победе. Его худое лицо, освещённое лампами, было холодным. — Марк жесток, — сказал он Авидию Кассию, чья броня со скорпионами блестела. — Его резня в Дакии — наш меч. — Авидий кивнул: — Шпионы готовы. — Кассий, в сенате, выступил, его голос звенел: — Марк Валерий убил Децебала, как варвар! Его жестокость позорит Рим! — Луций Корвин и Гай Фабий, подкупленные, кивали, но Публий Метелл, боясь Ливии, молчал. Ливия, в храме Весты, с письмами Корвина, украденными её шпионом, двинулась к Корнелию Сципиону. В его саду на Палатине, где фонтаны журчали, она передала свитки. — Кассий подкупил Корвина и Фабия, — сказала она, её голос был как клинок. — Эти письма — его погибель. — Сципион, чьи седые волосы сияли, кивнул: — Я сломлю его. — В сенате он грянул, подняв свитки: — Кассий, твой заговор — яд! Корвин продал честь, Фабий — жаден! Марк — герой Рима! — Сенаторы зашумели, а Кассий побледнел, его глаза блестели, как у змеи. Разоблачение Ливии было триумфом. Сципион добился изгнания Кассия, его дом опечатали, а Авидий, лишившись союзника, затих, его броня потускнела. Корвин, в панике, бежал в Кампанию, но Ливия следила. Метелл, боясь Траяна, молчал, его долг простили за молчание. Марк, в Дакии, стоя над трофеями, смотрел на горы, где орлы кричали. «Мы победили, — думал он, — но Рим — мой враг». Свиток Ливии, с именами шпионов, был его щитом, а легион — мечом.