Глава XXIV Огонь Сармизегетусы
Сармизегетуза пылала, её каменные стены, пробитые римскими онаграми, дымились, как жертвенники. Цитадель, высеченная в скале Карпат, возвышалась над городом, её башни, увенчанные бронзовыми орлами, отбрасывали тени на улицы, где дакийские воины, с татуировками волков, сражались, как загнанные звери. Леса вокруг, поросшие соснами, елями и буками, шептались под ветром, их кроны скрывали тропы, где рычали медведи, чуя кровь. Орлы, паря над ущельями, кричали, как предвестники бури, а в зарослях папоротников и можжевельника мелькали рыжие спины лисиц, чьи глаза блестели, как факелы. Воздух был тяжёл от смолы, дыма и запаха горелого мяса, а в ущельях, где росли дикие орхидеи и волчьи ягоды, журчали ручьи, окрашенные кровью. Римский лагерь, окружённый рвом и частоколом, гудел, как улей. Легионеры, чьи доспехи звенели, чинили осадные башни, их молоты били по дубу. Баллисты и онагры, чьи канаты скрипели, выстроились вдоль вала, их болты, размером с копьё, лежали грудами. Кузнецы, потные и грязные, точили пилумы, искры летели, как звёзды. У алтаря Марса жрец, в белой тоге, сжёг лавровые ветви, дым поднялся к небу, и легионеры, ударяя щитами, вознесли клятву: «Цитадель падёт, за Рим!» Ночью стража, с факелами, патрулировала лагерь, их глаза следили за лесом, где тени дакийцев мелькали. Лошади ржали, чуя волков, а медики, в палатке с запахом уксуса, зашивали раны, их руки были в крови. Легионеры, греясь у костров, где варилась похлебка, шептались о Децебале: «Он как змей, ударит из тьмы».Марк Валерий, в претории, склонился над картой, где чернила обозначали цитадель. Он изучал туннели, о которых шептались разведчики-батавы. «Децебал не сдастся, — думал он, сжимая свиток Ливии. — Его туннели — наш капкан». Тит Фульвий, легат Второго легиона, стоял рядом, его шрам от фалксы дёрнулся. — В Паннонии они вылезли из-под земли, — сказал он, его хриплый голос был тяжёл. — Жди вылазки, трибун. Онагры пробьют стены, но туннели — их клинок. — Марк кивнул, его пальцы ткнули в карту. — Тестудо и траншеи, Тит, — ответил он. — Мы сломим их. Гай Корнелий, центурион, проверял первую когорту, его винис постукивал по щитам. Его шрамы, заработанные в Британии, блестели от пота. — Держите строй, собаки! — рявкнул он, его голос перекрыл гул лагеря. Луций, молодой легионер, хромал, его нога, раненая на мосту, болела, но он сжимал пилум, его голубые глаза горели. «Я не подведу Гая», — думал он, вспоминая Лаций, где отец, Гней Постум, учил его метать копьё под оливами. В детстве, под звёздами Тибура, Гней говорил: «Легион — твоя честь, сын». Теперь, в Дакии, Луций, стиснув зубы, отбивал боль, его браслет с солнцем блестел, покрытый грязью. Штурм цитадели начался на рассвете, когда тучи закрыли солнце, а дождь барабанил по доспехам. Онагры, под командой Тита, выпустили камни, дробя стены, их грохот эхом отдавался в ущелье. Баллисты метали горящие болты, поджигая деревянные щиты на башнях, где дакийские лучники, в рогатых шлемах, выпускали стрелы, чьи перья свистели. Легионеры, с тестудо, двинулись к бреши, их щиты дрожали под градом копий. Гай, в первой линии, рубил гладием, его доспех был в крови. — Вперед, за Рим! — крикнул он, его голос был как гром. Децебал, в цитадели, где жрецы Замолксиса жгли травы, спланировал контратаку. Его глаза, острые, как фалксы, следили за римлянами. Через туннели под горами, высеченные рабами, тысяча воинов, с татуировками змей, вырвалась в тыл римлян. Их фалксы, изогнутые, как серпы, сверкали, рассекая доспехи, а факелы поджигали осадные башни. Легионеры, застигнутые врасплох, кричали, их пилумы летели в темноту. Тит, с раной в плече, повёл вторую когорту, его пилум сразил дакийца, но стрела, выпущенная из туннеля, пробила его доспех, кровь хлынула. — Держать строй! — прорычал он, падая на колено. Гай, заметив огонь, бросился к башне, его центурия отбивала дакийцев. Луций, хромая, метнул пилум, попав в воина с рогами, но фалкса рассекла его щит, и он упал, боль в ноге жгла, как огонь. — Вставай, парень! — рявкнул Гай, оттолкнув дакийца, чья фалкса застряла в доспехе. Луций, стиснув зубы, рубил гладием, его крик смешался с рёвом: «За Гая!» Марк, на коне, координировал оборону, его алый плащ развевался. — Тестудо к бреши! — скомандовал он, его гладий сверкал, как молния.Контратака Децебала захлебнулась: легионеры, сомкнув щиты, давили дакийцев, их пилумы пробивали кожаные доспехи. Баллисты, перезаряженные, выпустили болты, дробя воинов в туннелях. Гай, спасая башню, зарубил дакийца с татуировкой змеи, его гладий был в крови. Тит, перевязав плечо, повёл батавов в лес, где сарматы, союзники Децебала, скакали, их копья звенели. Батавы, с длинными косами, зарубили всадников, их кони ржали, падая в грязь. Легионеры, с тестудо, ворвались в цитадель через брешь, их шаги гремели, как гром. Охрана Децебала, двести воинов, с фалксами и копьями, встретила их, но римляне, с пилумами, перебили их. Гай, в первой линии, рубил гладием, его крик: «За Флавия!» — эхом отдавался в стенах. Луций, хромая, отбил копьё, его гладий вонзился в дакийца, но кровь текла из плеча. Марк, ворвавшись в зал, где факелы горели, увидел Децебала, в рогатом шлеме, но тот скрылся в туннеле, его тень мелькнула, как призрак. Битва длилась пять часов, оставив цитадель усеянной телами. Римляне потеряли четыреста человек, но дакийцы — две тысячи, их фалксы лежали в грязи, а факелы догорали. Сармизегетуза пала, её улицы, где храмы Замолксиса дымились, были в крови. Марк, стоя у трона Децебала, смотрел на легионеров, их доспехи блестели. «Мы взяли город, — думал он, вспоминая Луция, брата, павшего на Рейне. — Но Децебал жив». Лес, где росли грибы и цвели диалекты, скрывал беглеца, но победа была полной. В лагере легионеры, измотанные, чинили доспехи, их голоса были хриплыми. Луций, в палатке медиков, стиснул зубы, пока лекарь зашивал плечо. «Я выжил», — шептал он, его браслет блестел. Гай, сидя рядом, кивнул: — Ты легионер, парень. — Тит, с раной, допросил шпиона Кассия, но тот молчал, его глаза блестели от страха. — Твоя смерть близко, — прорычал Тит, его шрам дёрнулся. В Риме Кассий Лонгин, в своём доме на Авентине, где мраморные колонны сияли, узнал о бреши в Сармизегетузе. Его худое лицо, освещённое лампами, было холодным, как мрамор. — Марк побеждает, — сказал он Авидию Кассию, префекту претория, чья броня со скорпионами блестела. — Но его слава — наш яд. — Авидий кивнул, его глаза сузились. — Шпионы готовы, — ответил он. Кассий, в портике храма Сатурна, встретил сенатора Гая Фабия, чья семья владела рудниками в Испании. — Марк грабит казну, — сказал Кассий, передавая кошель с денариями. — Требуй суда, Гай, и твои рудники расширятся. — Фабий, сжимая тогу, кивнул, его глаза блестели жадностью. Ливия, в храме Аполлона, где статуи сияли, встретила Авидия, её зелёная стола колыхнулась. — Кассий подкупает Фабия, — сказала она, её голос был как клинок. — Я разоблачу его, Авидий. — Авидий, чья броня звенела, улыбнулся. — Играй осторожно, Ливия, — ответил он, его глаза были холодны. — Кассий — не твой единственный враг. — Ливия ушла, её сердце билось, но свиток Корвина, спрятанный под столой, был её щитом. В сенате Корнелий Сципион, чьи седые волосы сияли, выступил, его голос гремел: — Кассий, твои обвинения — ложь! Марк взял Сармизегетузу, а ты сеешь раздор! — Сенаторы зашумели, но Луций Корвин, в своей вилле, паниковал, узнав от слуги о Ливии. «Она уничтожит меня», — шептал он, вспоминая Галлию, где взятки спасли его от суда. Публий Метелл, в храме Аполлона, спорил с Кассием: — Ты обещал долги списать, но Ливия знает! — Кассий, сжимая кубок, ответил: — Молчи, или Траян узнает о твоих сыновьях. — Метелл, вспоминая Сирию, где его жадность вызвала бунт, побледнел. Кассий, затаившись, усилил шпионов, их письма, спрятанные в амфорах, шли в Дакию. Марк, в цитадели, где трофеи — фалксы, шлемы, бронза — лежали грудами, смотрел на леса, где Децебал скрылся. «Мы победили, — думал он, — но Рим — мой враг». Свиток Ливии, с именами шпионов, был его мечом, а легион, чьи орлы сияли, — его щитом.