Глава 2
— Малфой, — отшатнулась, чувствуя накат мурашек, проходящий вдоль лопаток.
Волнение завилось в торнадо при виде его до отвратительности идеального профиля.
Он был слишком... безупречен?
Безупречно отточенные скулы, играющие с мрачными тенями. До неправильности хорошо сидящий чёрный костюм. Она изогнула бровь, когда проследила линию от открытого воротника, из-под которого виднелась белая рубашка.
Почему он не в форме?
Первое, что выбросила внутренняя Гермиона, когда смотрела, как губы, по цвету схожие на глянц, сжались трубочкой. Либо успел заметить её нахальное исследование и постарался скрыть остальные участки лица, не позволяя досконально его изучить, либо за него говорило его раздражение. Естественно, просто до невыносимости естественно. Всегда раздражённый и брезговавший ненавистник грязнокровок.
Гермионе было холодно, но рядом с ним она была готова тут же превратиться в ледяную статую. Какое-то бешеное предостережение сподвигло попятиться на два шага назад и указать носом своей палочки на нижние углы коридора.
Нет. Чёрта с два она послушалась бы Малфоя. Точнее, мерзкого угрожающего тона, которым тот обычно руководствовался при разговоре с ней. Ей самой не доставляло удовольствия видеть все его очертания и без того мрачнеющего с каждой минутой лица. Она вообще не поняла, как позволила себе настырно пялится, и не поняла, в какой момент упустила его долгое молчание.
— Грейнджер, я помню свою фамилию.
До жути саркастичен и по прежнему идиот. Именно это она хотела вознести как неоспоримый факт, факт того, что никогда бы в жизни не назвала его по имени. Его имя всегда ассоциировалось с непростительным, которое можно было говорить в самом, в самом последнем случае. Как видно, таких случаев не существовало.
Несмотря на предвзятое отношение Гермионы к нему, та не считала Малфоя слишком безмозглым. Да, конечно, хотелось пару раз осквернить добротными рассуждениями о недалёкости в моментах нападок на Рона, Гарри, её нечистой крови, но это скорее служило защитной реакцией. Она бы не позволила так разговаривать с собой и своими друзьями. Но почему-то сейчас, кроме одного вопроса, на языке не крутилось ничего.
— Что ты здесь делаешь? — подозрительно осмотрела его обувь, еле заметную при тусклом свете.
— Наслаждался твоим отсутствием, блять.
Девушка чуть ли не закатила глаза от очевидности фразы. Каждая, абсолютно каждая реплика была пропитана негативом и желанием жалить до воспалений. По крайней мере, душевных.
Её радовало, что, после прошедшей войны и выявления его настоящего места, — места среди гнусных, лживых предателей — у неё не осталось времени на то, чтобы воспринимать едкие словечки как-то серьёзно.
Просто тяжело выдохнула, показывая максимальную усталость, и выпалила, двигая ногами дальше.
— Можно без постоянного употребления брани? Я уже ухожу, давись моим отсутствием дальше.
Она практически обошла его, оказываясь бок о бок с плечом и чувствуя, как мужской шлейф одеколона ударяется в носовые рецепторы. Он пахнет... холодом. Разве человек может пахнуть холодом? Довольно странное сравнение, но ей показалось, что оно точно описывает всё его существо.
Хладнокровие. Чистокровный и хладнокровный. Хах, забавно.
Краем уха Гермиона улавливает, как его корпус оборачивается после отдаления бестии на счастливые метры, оставляющие эти вьющиеся внутри носа нотки мяты. Если не холод, то мята. Такая жгучая, обжигая своим морозом.
Она поморщилась, дабы выветрить въевшийся запах. Мерлин. Почему он такой тяжёлый?
Ей причудилось, что теперь она пропахла вся этим. Отлегло ненадолго. Его голос, продолжающий кидать язвы, ударился прямиком в спину.
— Как прекрасно, проваливай. Надеюсь, ваши ёбанные львиные столы так и продолжат редеть.
Окаменела, почувствовала себя тем самым Хогвартсовским столбом. Возможно, она ослышалась, поняла неправильно. Но на задворках сознания кружилось только одно единственное пронзающее до очередного порыва убежать в уборную и проблевать воспоминание. Должно быть, он ждал, пока девушка вспыхнет. Гермиона примерно представляла, как он упивается сказанным — да можешь хоть захлебнуться! Но чтобы...
— Что ты сказал? — прорвалось сквозь сдержанность, которая старалась сохраниться до последнего.
Гермиона рванула обратно на Малфоя. Стоило бестии развернуться, как подол мантии ударился по её икрам. Напыщенная, полная оправданной злости, надвигалась к нему.
Что с его выражением? А что с его выражением? Такой же высокомерный и надменный козёл, ну просто само воплощение дофенизма!
Коридоры дублировали шипение кудрявой в притупившимся эхо, расходясь вдоль стен.
Вот сейчас она была готова убить его. Это прямое, простое до невозможности пожелание смерти всем Гриффиндорцам. Как он может иметь право поворачивать свои губы хотя бы в похожем русле?
Он — бывший Пожиратель. Должно быть, тот до сих пор был уверен в том, что его грязные слова будут проходить мимо, оставаясь незамеченными. Но стоит поставить на этом пункте чёрную, такую заметную точку, где чёрным по белому написано: «Он приспешник Волан-де-Морта. Пожиратель смерти. Его слова не то, что можно воспринимать за шутку. Этого человека нужно опасаться и, в крайнем случае, изолировать».
Возможно, это было жестокое суждение. Погоди, жестокое? Да он этого заслуживает!
Гермиона продолжала удивляться, как после произошедшего ему не стёрли память, чтобы сберечь бедного аристократишку от ответственности.
Она настигла его и почти пришла в шок, когда оказалась так непозволительно близко. Палочка практически воткнулась в грудь, скрывающаяся под выглаженным пиджаком, и девушка резко дёрнулась, воспринимая свои действия слишком неподходящими. Недостойными всего Малфоя.
Она заметила, как взгляд слизеринца проследил за ней, морщась в отвращении. Ну конечно. Касание даже палочки Гермионы искажало его лицо так, будто перед ним уродливая троллиха, от которой ещё и несёт за тысячу вёрст.
— О, Грейнджер, слух подводит? — вылетевшая доля усмешки породила мимолётное желание врезать ему, прямо как в тот раз. В тот раз, когда она поняла, насколько, оказывается, приятно бить парней.
— Откуда ты... — не успевает сказать, как её перебивают:
— Знаешь? Это ты хотела выплюнуть, не так ли?
Озабоченный чистотой своего тошнотворного костюма, Малфой стряхивает с того места грязь, на которое был наставлен конец палочки. Невидимую грязь. Её, Мерлин, нет! Прекрати выводить меня!
— Наивно думать, что смерть Гриффиндорской идиотки останется под занавесом, — опять режет воздух своим острым языком, и Гермиона уже готова задохнуться от возмущения.
Открыла рот. Потом закрыла. Начала тщательно анализировать, что скажет перед тем, как демонстративно уйдет, оставляя разъярённого юношу в его обычном «рвать и метать» состоянии. Такое всегда случалось. База. Классика.
Никогда их разговоры, если это можно называть так, не заканчивались без Малфоевского бешенства и надутой от гнева Гермионы. Тот выпытывает из неё слова одним только взглядом. Таким напористым, что мгновенно хочется сбежать в другую сторону замка.
Вот. Сейчас она скажет. Сейчас.
— Ты омерзителен.
Что? Ты, должно быть, смеёшься? Где твои «я сейчас прочитаю целую лекцию про твою невоспитанность и обязательно скажу, насколько ненавижу»?
По мнению Гермионы, даже сам парень удивился. Брови содрогнулись в едва уловимой озадаченности и мигом вернулись обратно.
— Не удивила, — безразлично процедил.
Ох, нет. Кажется, что как раз таки удивила. Удивила своей пассивностью, безразличием.
Мерлин, нет! К чёрту тебя!
Развернулась и большими шагами направилась по коридору. Это не так должно быть. Совершенно.
Куда делось её то самое рвение получить тонну оскорблений в свой адрес? Разве не по её запросу гриффиндорке подкинули гадюку под ноги? Теперь она практически бежит и ничего не хочет слышать.
Всё равно победила. Да. Быть умнее это значит промолчать.
— Это всё, что ты смогла мне сказать? — уже очень далеко.
— Катись к чёрту! — не выдержала, сорвавшись на крик.
***
Оказавшись в гостиной, девушку окатывает восклицанием её имени.
Беспокойство рисовало на лице Гарри переменчивые эмоции.
— Гермиона! — подорвался с места, встречая появившуюся волшебницу.
Она видела многочисленное количество вопросов, затаившиеся в нём, но кроме того, чтобы как плюхнуться на диван, так и прирасти к нему, сил больше ни на что не находилось.
— Где ты пропадала? Рон готов был поднять декана.
— Я... — единственное, в чём Грейнджер могла бы отличиться плохой сообразительностью, это во вранье. Импровизация не лучший ход, потому, выбрав самое оптимальное из возможных, та произнесла: — В библиотеке.
— Неприятная ложь, — да, ожидаемо.
Гарри не Рон. Гарри всегда умел видеть те детали, проскальзывающие через голосок подруги, когда та врала.
Что теперь? Расскажет о своей дивной посиделке в уборной? Наверное, это очень увлекательно — слушать, как её тошнило, а потом, что она, как пьяный подросток, уснула практически в обнимку с раковиной.
— Гарри, не сейчас. Не хочу.
И, Мерлин, Гермиона была готова написать благодарственное письмо Поттеру за его дикую проницательность. Он видел её помятое состояние, волосы, которые и без всего торчали в разные стороны. Теперь они действительно походили на метёлку. Хотя она никогда не любила их сравнивать с чем-то.
Видя её нездоровое состояние, Гарри перестал давить.
Пыл внутри не стих, но, чувствуя в Гермионе желание побыть наедине, он отложил разговор на другое время.
Так и сидели, каждый в своих мыслях. В себе. Гермиона посчитала, что самокопание отложит на ночь, когда опять не сможет заснуть и будет рассматривать до краёв выученный потолок.
— Все уже знают? — это вырвалось слишком спонтанно. Держать в себе не получилось.
— Только мы и Минерва, — Гарри не придал значения резко выпрямленной спине подруги после сказанного.
Ничего так сильно не бодрило, как разнящиеся между собой диалоги совершенно разных личностей. Стоит ли брать во внимание Малфоевскую правду и, несомненно, правду Гарри? Естественно, она поверит другу, но ради полного убеждения, что она правильно расслышала, стоит уточнить.
— Что?
Ну да. Это всё. Коротко и ясно.
— Что? — вопрос на вопрос.
— Больше никто? — украдкой. Она уже видела, как парень начинает подозрительно морщить лоб.
— Хогвартсу не нужны лишние дрова в огонь, если ты понимаешь о чём я, Гермиона.
Конечно, конечно, Мерлин, понимает! Но как теперь жить с информацией в недавнем инциденте?
Можно предположить, что в змеиную нору донес кто-то с их факультета, хотя это покажется наивысшей глупостью. Люди, добровольно выбравшие судьбу стать защитниками волшебного мира, стать на сторону справедливости, проявить отвагу и смелость, просто так взяли и поделились новостью, что явно возложит на Гриффиндор новую кровоточащую рану? Или кому-то оттуда?
Вот это уже ахинея.
— Малфой, — произнесла с тяжестью, словно фамилия стискивала зубы.
Нет, словно оторвала. Наверно, если бы Грейнджер не была такой громкой, ту, вероятно, не поняли бы.
— Малфой? — он взглянул на неё, как на чокнутую.
Вот теперь приходится выкручиваться. Она словно растеряла тот запас нескончаемых словосочетаний по дороге сюда.
— Малфой знает о смерти Парвати.
Взгляд Гарри ей не понравился. Тот сел рядом и продолжил сканировать девушку. Он молчал, но та знала, что он может продолжить.
— Мы встретились в коридоре. Случайно. Совершенно случайно. Я шла в гостиную и как-то... — замешкалась, — в общем, он рассказал о том...
Не имея понятия, как можно выразить его умение саднить в стиле самого себя, ибо находила отвратным выражаться так же, она создала свою интерпретацию.
— ...насколько быстро могут расходится слухи. Слухи об этом вошли в список.
Тишина.
Если пару минут назад Грейнджер нуждалась в ней, то теперь она пытала.
— Как он может знать? Всё конфиденциально. Джинни не говорила.
Девушку окатывает ведром свежего отрывка, который позволяет перехватить слова.
— Ещё он был не в слизеринской форме.
Что-то неоднозначное, вызывающее у Гарри непонимание. Он молчит, надеясь на голову подруги, которая точно не планирует заканчивать свои мысли на этом.
— Его костюм. Малфой-мэнор.
В момент она оказывается на полу. Захлёбываясь от слёз и слыша пропитанный безумством смех Беллатрисы.
Боль, настолько сильная, настолько желающая слышать крики Грейнджер, заставляет молиться лишь об окончании экзекуции. Хватает носом воздух и чувствует, как капли продольной линией стекают по побледневшим, испачканным кровью щекам, смешиваются с алой жидкостью и останавливаются на губах, выливаясь впадиной из приоткрытого рта.
Смех давит. Он дерёт её голову, не давая концентрироваться на чём-либо.
— Грязнокровка. Ха-ха-ха. Грязнокровка.
В ушах звенит. Она свихнется, если услышит это ещё раз. Она не хочет.
Вырывается. Бьётся спиной об холодный пол и не может противостоять сильной хватке. Гермиона прекрасно чувствует это на своей коже, чувствует как буквы 'г' и 'р' с ужасными болевыми ощущениями сопровождаются наблюдающими взглядами.
Они не одни. Все смотрят. Всем нравятся её страдания, и только почему-то один силуэт, выделяющийся на фоне серой массы, показывает эмоции сожаления.
Белоснежные волосы. Малфой, опять Малфой. Костюм.
Девушке кажется, что она скоро потеряет голос.
— Годрикова борода, Миона. Я чуть в обморок не свалился, пока искал тебя, — Рон.
Мерлин, знал бы ты, что прямо сейчас не позволил Гермионе вернуться в предконвульсивное состояние. Спасибо.
Возвращается. Смотрит на двоих парней.
Хватит. Она устала и ей необходим сон. По крайней мере, попытки погрузиться в него.
— Прости, Рон, — коротко извиняется, целуя Уизли в щёку, и осведомляет о желании пойти в комнату.
***
Сон. Сон. Сон. Прошу. Очнись.
Почему она снова оказывается на полу? На том самом полу Малфой-мэнора?
Её никто не держит, но тело, словно скованное призрачными кандалами, не может совершить попытку подняться. Паника сосёт из неё здравую рассудительность, оставляя дрожь и чувство налетающей пелены в глазах.
Нет. Не плачь. Это миф. Неправда.
Грудь вздымается от частых вздохов.
Чувствует, как руки́ касаются холодные, такие сухие пальцы. Подушечками вычерчивая линию виднеющихся вен. Эти руки тяжёлые. Первое, о чём подумала Гермиона, прежде чем ощутить накатывающее дежавю.
Удары учащались, интенсивнее провоцируя грудь поддаваться такту прыгающего органа. Жгучей боли нет. Нет ничего. Только внутренний страх, зародившийся давно. Уже очень давно.
Она успела развидеть грань между сном и не до конца отключившимся мозгом. Он работал, по всей видимости, прокатывая события минувших дней, как старую видеопленку в подсознании.
Снова и снова копировал моменты, не давая лишнего хода забыть.
Отчаяние сменилось смирением. Гермиона подождёт. Подождёт, пока это всё закончится. Посмотрит в который раз на себя, жалкую и заплаканную, и проснётся, как всегда, в ненависти к себе.
Почему-то голос Беллатрисы больше не мешает. Его попросту нет. Тот же Мэнор, но...
С карих глаз сходит невидимая мантия, которая не давала возможности увидеть что-то, не считая помещения.
Малфой. Его волосы светятся платиновым оттенком, а ладонь, та самая, которую Грейнджер ощутила, останавливается на уровне метки. Метки, которую он собирается выковать, как имя на железе.
Именно его сознание Гермионы решило подкинуть на место Беллатрисы.
Не лучший вариант. Если быть точнее, самый худший.
— Мне нравится тебя ломать, Грейнджер.
Снова душераздирающий крик.