Ядовитая яма

— Рональд Уизли, я сказала вчитываться в строчки, а не смотреть сквозь них, — Гермиона могла бы с лёгкостью посоревноваться с Макгонагалл по уровню её преподавательского тона. Он звучал весьма убедительно, чтобы отвлечь веснушчатого от полёта где-то между облаками и предстоящем квиддичем.

Гермиона, в силу своей догадливости, уже приняла факт его халатности к учёбе. Да и всегда стремилась это озвучить, ткнув в его несобранность. Но только не сейчас.

Сил быть настолько серьёзной к урокам больше не оставалось. Единственное, куда она могла распределять этот поток, так это на себя. Заставлять учиться до посинения, в прямом смысле. Сидеть в конце библиотеки и мёрзнуть от холода, но продолжать что-то яростно читать, как будто это могло бы вытеснить из мозга всплывающие картинки, от которых нервно дрожали ноги.

Когда она сидит на лекциях, то невольно замечает, как стучит каблуками своих туфель. Звук довольно глухой, но в гробовой тишине это провоцирует других учеников недовольно цыкать, рыча на неё в некорректных просьбах угомониться. Спасал только Гарри, аккуратными движениями ладони касаясь её ног, сжимая, едва ли сбавляя темп нездоровых дёрганий. Это не особо помогает, но стоит выразить ему благодарность за попытки. Возможно, будь он не таким наблюдательным, гриффиндорка бы уже билась в конвульсиях прямо за столом.

Однако Гарри рядом сейчас не было. Гермиона осталась наедине со своими больными звоночками и Роном, который нехотя обводил глазами книгу. Её это очень злило. Он даже не пытался стать прежним. Хотя она и не спрашивала, хочет ли. Она думала, что всё, чем они занимаются уже три недели с начала обучения, станет терапией — терапией помощи по избавлению от полученных травм. Только Гермиона Грейнджер могла считать, что учёба исцеляет. Смешно.

Рона интересовал только спорт, и то не в той манере, в которой он обычно выступал раньше. Запал пропал, осталось только обещание самому себе окончить этот год и выйти как один из самых запоминающихся игроков в квиддич.

Терпение лопнуло, когда девушка подлетела к парню и ненавистно захлопнула перед ним книгу, получая взор удивления рыжеватой макушки.

— Всё равно не читаешь, я же вижу, — раздражённо прыснула.

— Почему... — о нет.

Она знала, что сейчас он скажет что-то эдакое, от чего у неё крыша слетит окончательно. Гриффиндорка предпочла перехватить его последующие слова и оставить в неведении, дабы не портить ни себе, ни ему вечер.

— Рон, нет, — забирает учебник и возвращает его на письменный стол.

— Ладно.

Мерлин. Кто-то способен в этом месте выразить свои претензии или хотя бы попытаться переспорить горящую от своего негодования бестию?

Гермиона сама удивилась своих мыслей, когда поняла, что ей не хватает этого.

Ей не хватает желчи в свою сторону.

Подожди. Сумасшедшая? Сейчас ты думаешь над тем, как желаешь получить оскорбления своей личности. Ещё что? Может, унижения?

Она знает, что, когда её лицо начинает меняться, оно кривится в выражении, чтобы показать, насколько она разгневана — все тут же соглашаются с ней, лишь бы избежать всевозможные разрушения стен спокойствия. Нет, её никто не игнорирует и уж тем более не боится в такие моменты. Просто все знают, какая она заучка даже в ссорах. Это доводит больше, чем глупое лицо Рональда, рассматривающее Грейнджер в привычной манере. Ребяческой. Такой...

Спокойно.

Она вздохнула и упала на мягкую обивку кресла.

— Гермиона, мне кажется, что... — сегодня явно не тот день, когда ему удастся закончить свою речь.

В дверях, с видимым страхом — нет, ужасом — просачиваясь через каменные трещины и окутывая гостиную, появляется Джинни. Она была настолько испугана, что Гермионе показалось, будто она с ног до головы пропиталась этим чувством, хотя и не имела понятия, в чём причина её такого до жути пугающего вида.

Рон оторвался от мягкой спинки дивана и по-своему, как обычно брат беспокоится за сестру, разошёлся в вопросах о том, что случилось.

Уизли стояла как вкопанная, её ноги приросли к полу. Бестия не могла даже полностью пройти в гриффиндорскую обитель, так и продолжая находиться на нейтральной зоне в дверном проёме.

Было понятно. Произошло что-то очень серьёзное.

У Гермионы внутри завязался неприятный узел. Вдруг она почувствовала страх.

— Джинни? — решилась на голос, но он ей показался дрожащим.

— Парвати, она... — та задыхалась так, словно на её горло налегали ладони, сдавливая в желании задушить.

Гермиона осознала, что ей стоит наладить ритм дыхания и только потом, по крайней мере постараться, разузнать о произошедшем.

Помогая подруге дойти до близстоящего кресла, гриффиндорка стремится наколдовать стакан с водой и протянуть ей.

Уизли нервно грыз заусенцы, а Грейнджер стояла рядом. Она думала, стоит ли так пристально смотреть на девушку, не накатывает ли это на неё новый прилив тревоги. Они вдвоём нависли глыбой, закрывая ласкающие языки огня, тенью отдающиеся от каминного жара. Джинни потребовалось высушить весь стакан, чтобы прекратить дрожать.

Они замерли.

— Парвати, она... она... — глотала слова, всё ещё ужасаясь от невидимой пелены перед глазами.

— Она что? — спросила настолько осторожно, опасаясь спугнуть порыв поделиться увиденным или услышанным. Гермиона пока точно не представляла, что может сказать Джинни, поэтому мысленно накидывала варианты.

— Она повесилась. Повесилась в старом кабинете трансфигурации. Я... — её ладони опять задрожали.

Рон вынес с губ что-то наподобие «ох», по всей видимости не понимая, как можно отреагировать на данную новость.

Грейнджер вся сжалась внутри. Теперь они испытывали одинаковые эмоции — она чувствовала страх своей подруги.

Теперь это звучало как бред безумной. Парвати, когда-то приближённая к погибшей Лаванде Браун, отправилась на свет следом за ней. Повлияла ли смерть подруги на такое решение? Теперь Гермиона никогда не узнает.

Но ей стало настолько плохо, что уши заложило и с трудом удавалось расслышать всхлипы Джинни и обнимающего сестру гриффиндорца.

Будто по ней приложились кувалдой и теперь, не имея возможности пошевелиться, та стояла и стояла, смотря на них, стояла, смотря куда-то дальше. Они резко стали прозрачными.

К горлу подкатил предательский ком, вызывая рвотный рефлекс. Сгорбившись, девушка на тяжёлых ногах, передвигаясь с воображаемыми цепями на щиколотках, потянулась к выходу. Почему-то показалось, будто гостиная растянулась и теперь бежать до дверей — сущая мука. К мучениям добавились образы висящей Патил. На её шее красовалась джутовая верёвка, сдавливая кожу до фиолетового оттенка. Мёртвое, высохшее лицо, выражающее отчаяние, и приспустившиеся веки, как будто перед тем, как сделать это, она оступилась. Долго ворочалась и старалась найти опору, мучительно кряхтя и хватаясь руками во впившуюся в плоть верёвку. Когда силы иссякли, её борьба закончилась. Безжизненное тело свисало над одной из парт, иногда покачиваясь, показывая признаки неудавшейся возможности спастись.

Почему, когда Гермиона бежала в женскую уборную, она видела это так? Почему она чувствовала, как красно-золотой галстук сдавливает горло, превращаясь в имитацию той самой верёвки?

Она не видела мёртвую Патил, но разве воображению нужно много?

Гермиона не глупая девушка, она прекрасно могла себе представить, как это выглядит.

Ей показалось, что прямо здесь, прямо в коридоре, она выблюет весь свой недавний ужин, но уборная стала для неё спасением.

Мёртвой хваткой цепляясь за края керамической раковины, Гермиону тошнит. Она кашляет, убирая крючковатые волосы, а потом её опять рвёт.

Как же больно.

Это было отвратительно. Органы внутри переворачивались и были готовы выйти вместе с тем, что уже смывалось включённой водой. Заглушая свои давящиеся стоны, ей удаётся перебить их сильным напором струи, что ударялись о стенки раковины с такой силой, что некоторые капли попадали на лицо.

Соединяя ладошки вместе, она подставляет их под струю, набирая немного воды и омывая ею лицо. Прохлада действует. Становится немного спокойнее.

Теперь чувство отвращения к себе возвышается с большой прогрессией. Она только что поступила как подлая трусиха, оставив Уизли на попечение брату. Да, они родные, но Рон не славится умением поддерживать людей, и, что вероятно, Джинни прибежала к Гермионе, надеясь получить ободрительные речи. Это получалось у неё лучше всех в факультете.

Опять она служила Гриффиндорским психологом, который должен был держать собственную боль в себе, всасывать переживания других и после убиваться из-за этого, тихо крича в подушку.

Девушка никогда не плакала. Это слишком. Но покричать любила.

А теперь? Что теперь? Убежала так, как какая-то бесхарактерная дура. Взглянула на своё отражение, а после не поняла, как заснула на холодном полу.

Если бы не её тело, призывающее очнуться от навевающего холода и боли в горле, она бы проспала так до следующей ночи. Никто за это время не удосужился посетить ту сторону крыла, в которой волшебница. Хорошо это или плохо, размышлять не хотелось.

Единственное, что Гермиона поняла — у неё температура. Ну конечно. Какой человек, находящийся в здравом уме, будет лежать на каменном полу несколько часов? Или... а который час?

Сглатывая слюну, бестия морщится от колкой боли где-то в гортани. Застудила. Ещё лучше. Приподымается, встряхивая подол юбки, и решает вернуться. Если она проторчит здесь ещё немного, то точно сляжет в койку на добрую неделю, если не больше. Изменять учёбе с болезнью было последним, что бы Гермиона предпочла.

Коридор, по которому она следовала, был пуст. Ни одна живая душа не появилась за те минуты, пока её обувь отбивала топающие звуки, разносящиеся по замку. Тьма завладела глазами, от чего губы содрогнулись в быстром заклинании «Люмос». Древесная палочка на конце ярко засветилась, предоставляя след в виде наказывающего на дорогу луча.

Всё в груди сжималось. Было очень холодно и слишком неспокойно, чтобы позволять девушке не оборачиваться каждые три шага назад.

Когда она попадала в подобные ситуации, то есть не имела сопровождающего в потёмках коридоров Хогвартса, внутри ныло, ныло каким-то жалким волчком глупого, детского страха. Все эти тени словно были живые и игрались с её нервами.

Стоило завернуть, как из угла, которое не входило под объект свечения, что-то упало. Гермиона прислушалась и сделала вывод, что это «что-то» округлой формы. Оно катится. Нет. Стоп... Катится в её сторону и плавно перетекает в ту линию, где свет находит пол. Оно и правда круглое. Это... яблоко?

Грейнджер с опаской подходит ближе, явно удивляясь встрече с фруктом.

Серьёзно?

Почти наклоняется, чтобы поднять появившееся невесть откуда яблоко, как отпрыгивает, словно от горячего.

На границе между тьмой и света, обращённого с помощью магии, гриффиндорка замечает чёрные до блеска вычищенные туфли. Сердце пробивает скорые удары и на эмоциях и она, наверное, реакцией самосохранения тыкает палочкой поверх той темноты, где заметила обувь, в надежде разглядеть незнакомого.

Бьющееся сердце, когда-то находившееся в грудной клетке, уходит в пятки.

— Убери свою грёбанную палочку от моего лица, грязнокровная сука, — этот голос. Да, точно.

Невозможно спутать его озлобленный рык и низкий тембр, который сопровождается ядом в каждом слове. Словно он смазывает свои фразочки эликсиром смерти, прежде чем выплюнуть из своего аристократичного рта. Она могла бы поклясться, что больше никто не умел так жалить, как приспешник самого Волан-де-Морта.

Стало не по себе.

Этот взгляд.

Драко Малфой.