Глава 41. Наказание
«Это потому, что я НИКОГДА не интересовался жизнью таких беспечных идиотов, как ты!»
В голове у Пети раз за разом проносились слова, сказанные Женей в ту ночь в клубе. На душе стало совсем паршиво, в груди защемило.
Сын Зевса не понимал, почему так отреагировал на действия Монахова в купальне. Конечно, мало кому понравится быть брошенным в бассейн, когда это не входит в планы того, кого бросили, но не это расстроило Диониса, а то, что тому предшествовало.
Как показалось Пете, прикоснувшись к нему, Евгений отшатнулся с таким видом, будто он был ему неприятен.
«Да лучше быть осторожным, как я, чем таким кретином, как ты, который не способен увидеть опасность даже перед собственным носом!»
Слова Монахова довольно часто достигали своей цели, причиняя Шутову сильную боль. Вот и сейчас те обидные фразы одна за другой вскрывали засовы, за которыми спрятались тягостные воспоминания давно минувших дней.
«Понравилось быть звездой вечера?! Хочешь повторить?!»
Обдумывая поступок Евгения, Загрей приходил к неутешительным выводам.
По мнению Петра, дело было в элементарном отвращении, которое испытал Монахов, ставший свидетелем недвусмысленного желания со стороны Полиена. Оно и послужило поводом, заставившим Женю отшатнуться от Шутова, как от чумного.
Дионис никогда не терпел к себе подобного отношения, но он помнил, чем рисковал Евгений, пробравшись в дом басилевса.
От охвативших юношу обиды и гнева, а следом и от воспоминаний об Александре, он готов был вновь потерять над собой контроль. Никогда прежде за всю свою долгую жизнь Загрей-Дионис не испытывал такого смятения, которое почувствовал в прошлом, в ту роковую секунду, когда умер его товарищ.
Петр вспомнил Микинес и виноградники, разбитые на склонах долины к юго-востоку от хижины и саму семью виноделов, к которым очень полюбил наведываться в гости, прихватив с собой какой-нибудь подарок.
Там его всегда радушно принимали, а больше всех появлению олимпийца радовался сам Александр. Всего лишь за год совместного соседства он помог Богу виноделия и мистерий лучше понимать людей с совершенно другой, не знакомой ему ранее стороны. Открыв Дионису новую грань его же самого, спустя год юноша оставил молодого Бога со всеми этими новыми знаниями и ощущениями «на произвол судьбы». А тот не зная, как ими пользоваться, в конце концов сорвался. Сбивающие с ног чувства прорвали плотину страха, самоконтроля, боли и раздражения, унося с собой сотни человеческих жизней.
Все это время, пока они жили бок о бок, сын виноделов учил сына Зевса быть не Богом, а человеком. И когда Александра не стало, Загрей не знал, что ему делать со всеми этими знаниями без того, ради кого он так старался, преодолевая собственное сопротивление.
Все, кто был знаком с силой Диониса знали, что тот был не просто поражен безумием самой Герой, но этим же безумием и поражал особенно не угодных и провинившихся людей и даже существ.
Бог пограничного состояния умел не только веселиться, но и мстить. Так он и жил до встречи с Александром. Весело, легко, яростно, играючи.
Будучи Богом метаморфоз, Дионис, олицетворяющий уничтожение привычной действительности, приступил к самому нелюбимому из своих переходов и к самому сложному своему самопознанию. Конечно, он знал и понимал в себе Бога, но отвергал свою человеческую природу, считая ее чересчур рациональной, размеренной и монотонной.
Причина такого неприятия человеческой природы была проста. Несмотря на то, что второе рождение Загрея было божественным, оно было таковым лишь на половину. Именно эта половина, доставшаяся ему от второй матери по имени Семела, и создавала некоторые внутренние неудобства.
С момента своего появления в далеком прошлом, Дионис обнаружил, что из-за земной матери мало кто спешил признать его статус в качестве Бога и это обстоятельство крайне огорчало будущего олимпийца. А огорченный Дионис был способен натворить тех еще бед.
Впрочем, этот скептицизм в отношении собственного божественного статуса продлился недолго. Понемногу, но Дионису удалось обрести своих верных последователей во всех уголках Земного шара.
Как только его не называли. И Богом ослепительного момента, и Властителем необъятных горизонтов и удивительных метаморфоз, и Богом кошмара и избавления, и сумасшедшим Богом. Он же призывал людей и Богов смотреть в глаза самому большому из своих страхов. А самым большим страхом самого Диониса был отказ от своей божественной природы и становление человеком.
И когда, встретив Александра, он решился на этот эксперимент, то еще не знал, к чему это может привести.
Поначалу все шло хорошо. Человек и Бог подолгу проводили время вместе, прогуливаясь в округе, работая на виноградниках или отдыхали под сенью деревьев. Их сближение совершалось само собой, под влиянием моментов, сопровождаемых личным притяжением.
Но в тот роковой день Дионис решил не спешить к другу, а задержаться у пролеска.
Запахи весны, а может быть и что-то, чему не было логического объяснения, кружили опьяненную голову вечно молодого Бога. Природа пела свою нежную песню, в которой слышался перелив ручья. Легкий ветерок играл в волосах олимпийца, обвевая его лицо, уходя в шелестящую над головой листву. И когда между деревьев промелькнула знакомая мужская фигура, Загрей понял, что случилось то, чего он опасался больше всего на свете.
Спасти друга от смерти, по мнению молодого Бога, ему помешал собственный авантюризм, убедивший его решиться на эксперимент длинною в целый год. И когда до конца эксперимента оставалось меньше суток, все, что ему осталось — это сжирающая его пустота вперемежку с болью и отчаянием.
Потеряв возлюбленного в тот злополучный день, Сын Зевса и смертной женщины Семелы погрузился во тьму и вместе с ним на долгие 400 лет во тьму погрузился и Олимпос.
Позже это время назовут Темными веками, сопровождающими закат микенской цивилизации, грозившими окончательно уничтожить знакомый многим мир с его культурой, торговыми связями и численностью населения.
Узнав об этом, Боги Олимпа пришли в ужас.
Не желающий принимать потерю Дионис мстил миру, обращая его в безумие, пока Зевс, которому надоело наблюдать за тем, как его сын разрушает все, что так долго создавал сам Громовержец, не отправил за ним Гермеса.
Напрасно первая мать Диониса, Персефона, умоляла Зевса простить сына — тот был неумолим.
По счастью, покровителю виноделов удалось уйти от преследования, затаившись в параллельном мире на долгие годы. Мир, правда, с появлением Диониса, не избежал еще худшей участи, чем его собрат, также восстанавливая себя по кусочкам.
Люди переживали Темные века, погружая общество в долгий и непрекращающийся хаос, называя это «новой эрой».
****************
Стоя напротив раскрытого окна, Шутов смотрел поверх крыш домов, обводя взглядом дальний высокий холм. На вершине этого холма рос многовековой дуб, под сенью густолиственных ветвей которого в жаркий день любили отдыхать юноши и девушки.
Вечерело.
На небе зажглись первые звезды и люди засобирались по своим домам. Створки больших, металлических ворот медленно и важно поползли друг к другу, а вдоль крепостных стен приступили к патрулированию городские часовые.
Улицы Триполицы понемногу погружались в тишину.
Отойдя от окна, Шутов подошел к столу, на котором помимо кувшина, двух чаш, небольшой корзинки с банными принадлежностями, лежало еще и бронзовое зеркало. Из начищенной до блеска поверхности на Петю смотрел бледный юноша со впавшими глазами и копной влажных, вьющихся каштановых волос, доходящих ему почти до плеч.
Синяки на его теле почти полностью исчезли, но некоторые из них, едва различимые, напоминали окружающим о пережитом не так давно «приключении». На шее все еще виднелся след от засосов, который оставил ему сын Анита.
Загрей закрыл глаза и брезгливо убрал зеркало в сторону. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а на губах заиграла горькая усмешка.
Конечно, человеческие качества его коллеги, не раз спасавшего Загрея из неприятностей, привлекали внимание олимпийца. Однако после сегодняшнего случая он пообещал самому себе не тешиться больше иллюзиями, принимая элементарную дружескую доброту что-то большее.
Через какое-то время из задумчивости Петю вывел стук в дверь.
В комнату заглянул заметно притихший Меликян и сообщил, что им пора на прощание с Агоном.
*****************
Петр и Давид вошли в холл дома на первом этаже, в котором расположилась церемониальная кровать и несколько стульев. В холле стояли лишь мужчины, одетые в темные одежды.
На рукавах каждого из присутствующих были закреплены траурные повязки.
Помимо Жени, Андрея и Никиты в помещении находились также хозяин дома и его сын. Наличие церемонии и появление на них хозяев дома было скорее исключением, чем правилом, поскольку рабов в Олимпосе редко хоронили, как свободных граждан, однако, каждое правило и отношение к нему, как думал сейчас Монахов, начиналось вот с таких вот исключений.
К тому времени, как все собрались, умершего уже успели обмыть, переодеть в белый хитон, надушить, завернуть в простыни и даже украсить его голову еловым венком.
По местной традиции, которая распространялась на весь Олимпос, умершему в рот вложили монету, а в его руку — медовую лепешку, которая должна была умилостивить Цербера, охраняющего вход в царство мертвых. Монета же шла в уплату Харону, перевозящему души на другой берег реки Стикс.
Как успел заметить Женя, возле церемониальной постели Агона стояли разрисованные глиняные сосуды, похожие на те, что он видел при входе в дом и которые предупредительная служанка успела залить водой. Вода предназначалась для омовения входящих.
Ноги умершего по традиции были направлены к двери, а голова покоилась на подушке. Рядом с ним, на том же ложе, по приказу Димитриуса слуги уложили несколько немногочисленных личных вещей лидийца и его старую одежду.
В комнате воцарилась странная, тягостная тишина, нарушаемая лишь лаем уличных собак.
Каждый из присутствующих думал о произошедших днем событиях.
Шутов посмотрел куда-то в сторону и заметил, как рядом с призраком умершего раба воздух вокруг пошел рябью, открыв портал в другое измерение. Впрочем, это мог видеть только один Загрей. Как он и думал, через секунду в переходе появился тот, кто должен был отвести душу покойного к реке Стикс.
Призрак Агона, казалось бы, не замечал ничего вокруг. Все свое внимание горюющая душа обратила на асклепиада, однако она не могла ни подойти к Андрею, ни коснуться его.
Между тем, войдя в помещение и подозвав к себе душу умершего, Гермес не спешил отправляться в путь. Вместо этого он пристально смотрел на Петю, а мягкий свет от светильников, играющий под сводами холла, отражался в его глазах, делая их несколько пугающими.
Гермес улыбался одними уголками губ и, казалось бы, чего-то ждал. Вскоре Шутов понял, чего именно.
По триполийской традиции у прощания с мертвыми было и еще одно правило. А именно, пожимание руки умершего. Когда очередь дошла и до Андрея, тот будто-то бы пробудился от тяжелого сна и, слегка пошатываясь, пошел в направлении церемониальной ложи. Однако в тот момент, когда он почти коснулся покойного, путь ему перегородил Шутов.
Тихоновский отреагировал не сразу.
Он медленно поднял на Диониса тяжелый взгляд уставших глаз и вновь попытался повторить задуманное. Когда ему это не удалось и во второй раз, Андрей хотел было возразить Шутову, но заметив в глазах Пети предупреждающий опасный огонек, отступил на два шага. Было в этом взгляде что-то такое, чему не могла противиться даже природа травиксийца.
Эту сцену наблюдал не только Гермес, но и все собравшиеся. И только четверо из них понимали причину такого поведения.
Заметив, что задуманное ему не удалось, Бог-проводник попытался скрыть свое разочарование за напускной веселостью. Он подмигнул брату, махнул на прощание рукой и, войдя в тот же самый портал вместе с душой Агона, моментально исчез в его проеме.
Спустя еще несколько минут Димитриус объявил собравшимся, что сожжение состоится завтра до восхода солнца.
***************
Монахов стоял во дворе дома, ставшего для них убежищем в самые напряженные дни, и смотрел в ночное небо.
Из-за туч медленно появилась убывающая луна.
Как показалось утомившемуся за день Жене, звезды на небе, подобно светлячкам на чернеющей глади озера, сегодня светили особенно ярко.
Знали ли местные о существовании тысяч других галактик и солнц?
Монахов был уверен, что нет.
Когда-то, давным-давно Евгений интересовался астрономией, а когда узнал, что Млечный Путь — не единственная галактика и что во Вселенной их множество, очень этому удивился. Будучи подростком, он изучал Млечный Путь и туманность Андромеды, а также гигантские эллиптические скопления старых звезд и карликовые галактики неправильной формы.
По сравнению с уровнем знаний жителей Олимпоса он знал куда больше, но это все было бесполезно, когда речь заходила о практических навыках выживания в чужом для них мире.
Все реакции и умения Жени не вписывались в картину мироощущения людей, для которых его представления были не просто условными, но далекими и чуждыми.
Вспомнив о произошедшем у бассейна, Монахов поморщился. Он знал, что порой бывает непозволительно резким и скорым на выводы, но очень надеялся, что со временем стал чуть более уравновешенным, научившись умело скрывать свои истинные чувства. Вместе с тем, Монахов стал замечать, как часто терял контроль, если рядом оказывался Шутов.
Внезапно его мысли прервал звук шагов за спиной. Обернувшись, Евгений с удивлением увидел того, о ком думал в эту минуту. Вздрогнув от неожиданности, он рефлекторно повел плечом и судорожно сглотнул. Это не укрылось от взгляда Загрея, который по уже ставшей «доброй» традиции понял все по-своему.
Прищурив глаза и разочарованно усмехнувшись, он вскинул голову и быстро прошел мимо Монахова, даже не обернувшись.
— Ты куда? — этот тихий вопрос заставил Шутова остановиться.
Не оборачиваясь, тот медленно выдохнул и ответил Жене спустя пару секунд:
— Не важно.
Услышав за спиной скрип песка о подошву сандалий, Петр добавил:
— Не ходи за мной.
— Но...
— Не. Ходи. За. Мной. — с нажимом выговаривая каждое слово, Петр резко обернулся и посмотрел на Женю немигающим взглядом.
В этот момент Евгений почувствовал, как атмосфера вокруг них стала какой-то другой и даже по холодному осенней. В воздухе заметно похолодало.
Луна, до того ярко освещающая крыши домов, вдруг спряталась за серые тучи. Ночь окутала обоих парней враждебной, пугающей темнотой, но Жене отчего-то не было страшно.
Невзирая на предупреждение, Монахов сделал несколько коротких шагов и остановился перед Шутовым.
Вокруг стояла непроглядная темнота, но Женя этого, казалось бы, не замечал.
По прошествии нескольких секунд луна вновь вышла из-за туч и ее серебристый свет залил окружающее пространство.
Сделав небольшую паузу, Петр слегка стушевался и, постаравшись разорвать зрительный контакт, ответил уже тише:
— Я хотел сказать, что понимаю, что твое... восприятие мира отличается от установленных норм и правил тут, в Олимпосе. И...— Шутов ненадолго замолчал, собираясь с мыслями.
— И?
Шумно выдохнув и отвернувшись, Загрей, тем не менее, продолжил:
— Я не прошу тебя меняться. Уверен, мы сможем поддержать подобие дружеского общения, чтобы избегать...избегать иллюзий в будущем.
— Иллюзий? — то, куда клонил Петр, очень не нравилось Монахову. — Считаешь, я тешу себя иллюзиями?
Пальцы Жени сами собой сжались в кулаки.
— Надеюсь, что нет, — хмыкнув, Шутов сделал глубокий вдох, затем выдох и, оставив Евгения разбираться с услышанным самостоятельно, вышел за ворота дома.
*************
Дионис не хотел, чтобы Монахов шел за ним, поскольку не желал, чтобы тот стал свидетелем предстоящих действий, а не потому, что злился на него. Он не хотел вызывать у Жени еще большего отвращения.
Несмотря на кажущуюся внешнюю хрупкость, Загрей был из числа тех Богов, коим милосердие и гуманность были просто не свойственны, поскольку они мешали обнаруживать в себе те грани личности, которым требовалось бесстрашие.
Сам он достиг бессмертия в силу крайне трагических событий, после которых Боги, а следом и люди, прозвали его «Дитя двойных дверей».
Надо сказать, что метаморфозы Бога плодоносящих сил земли сопровождались физической потерей собственной первоначальной формы и довольно мучительной, болезненной смертью. Во второй же раз Загрея произвел на свет его же собственный отец, вдохнув в спасенное Афиной сердце убитого новую жизнь.
Вернув сына к жизни, Зевс передал ребенка Гермесу, наказав спрятать дитя подальше от глаз его ревнивой супруги Геры.
Долгие годы Дионис рос под присмотром Бога хитрости и торговли, воспитываемый нежными нимфами в пещере на горе Ниса, пока однажды, уже во взрослом возрасте, на свою беду не показался на глаза олимпийской мачехе.
С того момента безумие овладело его сущностью, открыв ему понимание многих вещей и своей собственной природы.
Невеселые мысли молодого Бога прервал грудной женский голос:
— Приветствую тебя, Дважды Рожденный.
От стены какого-то дома отделилась фигура, закутанная в гиматий, и склонилась перед Дионисом в почтительном приветствии.
— Здравствуй, Маргаритари, — олимпиец, конечно же, узнал милийку, которую встретил перед входом в Триполицу. — Хотел поблагодарить тебя. Гаруспик, которого ты прислала, выполнил все в точности. Суд бы только все испортил.
— Благодарю, господин мой!
Морщинистое, и, вместе с тем, красивое лицо жрицы-колдуньи осветила радостная улыбка. Она не стала тянуть с просьбой и просто произнесла:
— Позволь сопровождать тебя к дому басилевса. Знаю, что могу быть тебе полезна сегодняшней ночью.
Склонив голову на бок, Шутов посмотрел в сторону дороги, ведущей к дому архонта:
— Хорошо. Но не делай ничего без моего ведома.
Пожилая милийка ничего на это не ответила, а лишь повторно склонила голову в знак молчаливого согласия.
Пока они шли в направлении дома басилевса, Загрей-Дионис успел заметить, что они проходят мимо ставшей ему знакомой таверны, которую содержал местный знаток вин и жареного мяса — Платон Фасулаки.
Подав своей спутнице знак рукой, он остановился во дворе дома и обратился к колдунье:
— Дай мне пять зерен граната, которые ты всегда носишь с собой в мешочке.
Протянув ладонь и дождавшись, когда в ее центре окажется несколько зернышек, олимпиец благодарно кивнул своей помощнице и, не откладывая задумку в долгий ящик, посадил их у входной двери.
— Господин, Вы решили благословить этого человека?
Этот вопрос был скорее риторическим, однако Загрей коротко кивнул и поднялся на ноги.
— Верно, — улыбнувшись, молодой Бог стал отряхивать руки от комков грязи. — По зерну за каждую спасенную им жизнь. Пять раз, находясь на волосок от смерти, когда покажется, что надежды на спасение быть не может — он будет спасен. Думаю, это отличная сделка. Что скажешь?
Осмотревшись, Дионис махнул рукой влево, тем самым поторопив свою пожилую спутницу:
— Не будем заставлять наших «друзей» ждать.
Судя по блеску в зелено-карих глазах недавнего пленника, в голове у молодого Бога уже давно зрел план мести.
***********
Они дошли до ворот дома басилевса за какие-то пятнадцать минут. Но, дойдя до места, не делали попыток открыть ворота или хотя бы постучаться в них.
По прошествии недолгого ожидания, деревянные ворота с коваными железными вставками вдруг стали открываться и в образовавшемся узком просвете Петр и Маргаритари увидели молодую служанку, которая ухаживала за Шутовым, пока тот был ранен.
Девушку звали Дорсия. Она не выглядела напуганной, скорее немного подавленной. Тяжело переживая смерть подруги, девушка желала для нее лишь справедливого возмездия и теперь очень надеялась на его исполнение.
Бедняжка верила, что разговор с милийкой, которую она встретила двумя днями ранее, не станет пустым обещанием, а потому в назначенное время была готова встретить ту у ворот.
Увидев, что жрица пришла не одна, молодая служанка сперва напряглась, но узнав в госте их недавнего пленника, тепло с ним поздоровалась.
— Рада видеть, что Вы в порядке, господин.
— Я тоже рад тебя видеть, Дорсия.
Загрей ответил девушке дружелюбной улыбкой и, кивнув своей спутнице, прошел в образовавшийся между створками ворот просвет.
Пока они шли по большому двору с посаженными по его периметру розовыми кустами, Дионис обратился к Дорсии с просьбой:
— Чтобы ты ни видела и что бы ни слышала, не выходи из своей комнаты до самого рассвета.
Несмотря на то, что просьба посетителя удивила ее, юная служанка не стала спорить, а, согласно кивнув, указала в сторону хозяйской спальни. При этом выражение ее лица демонстрировало гостям всю глубину ненависти и пренебрежения к тому, кого многие в городе либо боялись, либо пресмыкались перед его высоким положением.
Быстро поклонившись обоим спутникам, Дорсия поспешила в сторону своей комнаты.
********************
Этой ночью архонт-царь спал неспокойно и часто просыпался.
Вот и сейчас, проснувшись в очередной раз, басилевс дождался, когда его глаза привыкнут к темноте и только потом окинул взглядом комнату.
Когда же он понял, что в комнате вместе с ним находятся еще два человека, то сначала испугался, но быстро взял себя в руки, узнав среди посетителей бывшего пленного в сопровождении какой-то незнакомой старухи.
— Как ты сюда пробрался?! Ты посмел вернуться в этот дом, после того, что с тобой сделали? — злобная усмешка исказила губы пожилого триполийца, не желавшего показывать свой страх. — Ты либо храбр, либо безумен.
Услышав предположение, Бог очарованности и кошмара рассмеялся:
— Предположим, что ты прав, царь Триполицы. Я и то, и другое. Но безумен не я один, Анит. Нас в этой комнате двое!
Подойдя к кровати басилевса, Дионис придвинул одно из кресел и, сев в него, вновь обратился свой взор на человека напротив.
— Ну что ж, не вини меня в том, что тебя ожидает, метек. Я подарил тебе свободу и жизнь, но ты сам не захотел ими воспользоваться, — отбросив в сторону покрывало, Фидиакис попытался подняться.
— Подарил... — хитрая улыбка заиграла на красивых губах молодого Бога, обнажая ряд ровных, белых зубов. — И я хочу отблагодарить тебя за столь щедрый подарок. Ведь ты второй после Зевса Громовержца, кто так щедр в отношении моего спасения из лап смерти.
При упоминании этого имени триполиец побледнел и попытался отползти в сторону. Он уже понял, что ноги его не слушаются, но изо всех сил старался увеличить разделяющее их с Дионисом пространство.
— К-кто ты т-такой?! — архонт-царь понял, что язык его не слушается еще больше, чем ноги и трусливо заскулил.
— Разве только что ты не перечислил два моих знаменитых качества? — Шутов нехорошо прищурился и посмотрел в глаза начинающего терять сознание басилевса. — Ты так гордился своим умом и смекалкой, так тянулся к вниманию своих избирателей. Это единственное, что тебя волновало и было ценным твоему сердцу настолько, что не шло ни в какое сравнение с воспитанием сына. За это я лишу тебя твоих самых желанных благ. В безумии своем ты убежишь в горы и поселишься в самой темной из пещер. Твое сумасшествие будет чередоваться с проблесками разума, чтобы ты до конца жизни понимал, чего лишился по собственной глупости.
Анит хотел было закрыть уши, но не смог, к своему ужасу слишком поздно осознавая, кто перед ним.
— Твоего помощника Автонома, который так старался утаить дела своего господина, считая, что этой верностью заслужил свой особый статус твоей правой руки, тоже ждет возмездие. Знай, что в наказание твой личный слуга в приступе безумия станет рассказывать горожанам обо всех твоих делах, а заодно и своих собственных, разбрасывая по улице в качестве доказательства листы с твоими же записями. Когда же он поймет, что натворил, то бросится с городской стены и разобьется насмерть.
— Н-н-нет! Дио... н... поща... ди!
Заплетающийся язык едва слушался обезумевшего Анита. Бывший архонт попытался схватить Диониса за руку, но тот лишь брезгливо поморщился и встал с кресла.
Последнее, что услышал Федиакис, прежде чем впасть в безумие, было пророчество:
— Знай, что несмотря на всю твою алчность, этот город ждут изменения и они уже начались. Народ выберет в качестве своего басилевса — Димитриуса. А в качестве своих представителей — Леонида и Платона. И даже смерть Агона не будет забыта. Пусть и не сразу, а со временем изменится и отношение к рабам. Историю раба, ставшего героем, будут помнить. Твой же дом ждет забвение.
Шутов обернулся у самой двери, смотря на бывшего басилевса ничего не выражающим взглядом. А тот, будто бы постарев на пару десятков лет, лежал на кровати в полной темноте, обнимая свои бледные ноги, с синими, вздувшимися венами. Вместо слов обезумевший триполиец лишь мычал что-то нечленораздельное, покачиваясь из стороны в сторону.
— Пошли, нам уже пора, — сейчас голос сына Зевса и Персефоны звучал спокойно и несколько отстраненно. — Я благодарен тебе за твою помощь, но сейчас тебе стоит вернуться в Афины. Если ты понадобишься — я тебе сообщу.
— Милийка смиренно исполнит твою волю, Вакх. Мои дела в этом городе подошли к концу.
— Не совсем, — коротко улыбнувшись, юноша кивнул на полог одной из комнат для слуг, которую они в тот момент проходили. — Я хочу, чтобы ты взяла с собой Дорсию. Когда придет твое время, она тебя заменит. Дождись завтрашнего утра и забери ее с собой.
— Я поняла. И научу ее всему, что знаю.
Так, переговариваясь, они дошли до перекрестка, одна из дорог которого вела к дому Бикаса.
Шутов не любил долгих прощаний, предпочитая уходить и появляться по возможности спонтанно. Не зря в народе его прозвали Богом внезапных эпифаний. Покидая свою спутницу также быстро и без лишних слов, Петр вошел в ворота с изображением белого быка и направился в сторону крытого прохода.
Когда он вошел в спальню, то увидел на соседней кровати совсем не того, кого ожидал. Вместо Меликяна, едва прикрывшись легкой простыней, на ней спал Монахов. Закинув одну руку за голову, тот выглядел так, будто решал какую-то важную математическую задачу. Это отчего-то развеселило едва стоящего на ногах от усталости Петю.
Склонившись над кроватью и прислушиваясь к размеренному дыханию Жени, Петр какое-то время просто наблюдал за спящим, отмечая, что небритость последнего делала его старше своих лет.
С присущим ему любопытством, Шутов с улыбкой рассматривал знакомые черты лица, не делая попыток отстраниться. Его так и подмывало пробежаться пальцами по прямому носу Евгения, надбровным дугам и скулам, почувствовав кожей мягкую щетину.
Вдруг на лице Монахова заиграли мышцы, а лоб покрылся испариной. Глазные яблоки под сероватыми веками стали двигаться куда быстрее.
Все последующие события в комнате произошли в считанные секунды. Женя вдруг резко проснулся и, выпрямившись на кровати, с криком обратился к кому-то, кого видел во сне:
— Беги, а я постараюсь их остановить!
Часто дыша, Евгений невидяще уставился в лицо человека, сидящего напротив.
Постепенно сознание стало возвращаться к Монахову, и он обнаружил, что, вцепившись пальцами в предплечья Шутова, удерживает того мертвой хваткой.
Не было понятно, что именно заставило лаборанта так сильно побледнеть: боль ли от едва затянувшейся раны на левом плече, неожиданное ли пробуждение Жени или же фраза из далекого прошлого, которую он сейчас услышал.
Но не только это было сейчас важно.
Никогда прежде Монахов не находился в такой близости от лица Шутова, как в эту минуту. Он разглядывал красивые черты несколько заостренного, белого как снег лица юноши, боясь пошевелиться.
Время будто бы остановилось.
Вглядываясь в широко распахнутые зелено-карие глаза, Женя отстраненно подумал о том, что почти забыл, как дышать.
Черты лица Диониса были красивы той утонченной красотой, которая обращала на себя внимание, задерживала взгляд и испытывала на прочность бывшие некогда незыблемыми правила самого Евгения.
Хрупкость, сочетаемая с внутренней силой и непоколебимой волей, являли миру сумасшедший коктейль.
Вдруг чувственные, но ставшими сероватыми губы олимпийца разомкнулись, а глаза стали почти черными.
Проглотив образовавшийся в горле ком, он спросил с нажимом, в котором отчетливо слышалось нетерпение:
— Что ты видел?
— М? — голос Монахова доносился словно бы откуда-то издалека.
— Что ты видел во сне? И кого?
Сфокусироваться на вопросе оказалось непростой задачей. Когда Женя понял, что отнекиваться крайне глупо, то набрал в легкие побольше воздуха и быстро ответил:
— Прошлое. Твое прошлое. И... его.
Ответ заставил Загрея вздрогнуть, но он быстро взял себя в руки.
— Но как? И почему? — вопросов у Шутова было куда больше, однако тот решил пока довольствоваться лишь этими двумя.
Женя пожал плечами, запоздало отмечая, что все еще держит Петю за предплечья, но тут в комнату вошел слегка заспанный Меликян и объявил ребятам, что у них в запасе минут пятнадцать на сборы. Он напомнил друзьям о том, что они должны успеть с похоронами Агона до восхода солнца, поскольку в этом мире такие правила.
Если Давид и был удивлен увиденной перед собой картиной, то предпочел тактично промолчать и молча удалиться.
Собирались на похороны Петя и Женя в абсолютной тишине, почти не пересекаясь друг с другом взглядами.
Как и было условлено, минут через пятнадцать все участники похоронной процессии собрались у ворот дома, одетые во все темное.