Глава 42 Прощание
За городскими стенами, в километре от некрополя, располагалось место погребального костра, на котором должно было произойти сожжение покойного. Там собрались те, кто хотел проводить в последний путь Агона и вместе со всеми на мероприятии присутствовал даже глава семьи, пожелавший этим отдать дань уважения умершему.
Благодаря заботе и стараниям Андрея, Димитриус Бикас чувствовал себя сейчас значительно лучше и практически не прибегал к помощи своих немногочисленных слуг. Однако на случай непредвиденных обстоятельств, рядом с ним всегда находился его старый слуга.
Предупредительный Ефимий предложил хозяину присесть на складной дифрой, к которому прилагалась подставка для ног, и триполиец согласился.
Остальные участники погребения встали в относительной близости друг от друга, наблюдая за приготовлениями к похоронам, в числе которого было и жертвоприношение черного козла.
По заведенной в городе традиции, если такой домашний раб, как Агон, исполнявший личные поручения хозяина и обученный грамоте, давно служил в доме, то чаще всего к нему относились почти как к члену семьи. После смерти такого раба хоронили на приличном кладбище, расположенном за городской стеной, а на могиле устанавливали каменное надгробие.
Несмотря на трагичность момента, каждый из собравшихся мог бы с уверенностью сказать, что эта ночь перед рассветом была на удивлении прекрасной. В воздухе пахло травой и цветами, вплетенными в венки и букеты, а легкий ветерок приятно щекотал кожу лица, играя в волосах и полах траурных хитонов.
Вдалеке заухала сова, нарушая тишину своими тревожащими душу вскриками.
Почувствовав беспокойство, Женя посмотрел на Андрея, который в этот момент изменился в лице, будто в одну минуту постарел лет на десять.
Зная о том, как Тихоновский не любит погребальные обряды и тему смерти, в частности, Монахов в самом начале этой похоронной процессии предложил ему вместе вернуться в дом, но тот наотрез отказался.
Наказывал ли Андрей себя таким странным образом или же действительно хотел показать этим поступком свое уважение к умершему — Жене оставалось только догадываться.
Слуги поднесли факелы поближе к носилкам, которые были уложены на аккуратно сложенные бревна, и пламя огня осветило лицо покойного.
Сейчас оно выглядело спокойным и умиротворенным.
Агон, казалось, просто спал и ничего не могло потревожить его глубокий сон.
Дрожащее пламя факелов освещало пространство вокруг, но дальше все тонуло во мраке ночи.
Монахов поежился, но не от холода, а от воспоминаний о приснившемся накануне. В том сне тоже была смерть, но умер совсем другой юноша, правда одного с Агоном возраста. Последовавшие за этим события, свидетелем которых Женя непреднамеренно стал во сне, заставляли его сердце сжиматься от боли и неверия.
Подавив тяжкий вздох, Евгений посмотрел в ночное предрассветное небо. Сейчас, несмотря на всю торжественность момента, ему никак не удавалось сосредоточиться на похоронах. Все его внимание занимали картины прошедшей ночи.
Несмотря на то, что кошмар, приснившийся ночью, заставлял Монахова чувствовать себя потеряно, это не шло ни в какое сравнение с тем, как он чувствовал себя после пробуждения.
В отличии от Андрея, Давид, напротив, чувствовал себя так, будто находился в своей стихии и это было вполне объяснимо характером его работы.
Монахов представил, как все это выглядит со стороны. Ведь если подумать, это была самая настоящая аллегория, так как он стоял между тем, кто всем своим видом олицетворял жизнь и тем, кто по роду своей деятельности имел отношение к смерти. В эту минуту у Жени было ощущение, что он находится не рядом с друзьями, а у истоков самого бытия.
Евгений поймал задумчивый взгляд Шутова, но Петр сделал вид, что смотрит куда-то в сторону.
«Мы так толком и не поговорили... Но что я ему скажу? Я влез без спроса в твою личную жизнь и поэтому хотел бы извиниться? Да нет, бред какой-то...»
Женя с раздражением запустил пятерню в свои волосы и взлохматил их.
— Евген-джан? А ты нэ видел Никитоса? Он снова куда-то прападать.
— А? Нет, не видел...
— Тебя што та бэспакоит, да? — тихий голос Давида доносился до уха Евгения едва слышно.
— Беспокоит? Как думаешь, он всегда так пахнет? Виноградом и зеленой весенней травой... Да, должно быть так и есть... в этом нет ничего удивительного, — рассеянно отвечая скорее самому себе, чем своему собеседнику, Женя невидяще уставился прямо перед собой.
— Кто?
— М? — Монахов слегка вздрогнул и перевел взгляд на Меликяна.
— Кто такой вкусный? Ты гаварил...
— А, нет... Это просто мысли вслух, не обращай внимание.
— Какой интересный у тебя мысли... Баюсь даже представлять твой сны...
Тут парней прервали. Всем, кто находился в этот момент на церемонии, слуги передали венки и цветы, которые те должны были бросить в место сожжения покойного.
Пока ребята беседовали, Леонид подошел к Андрею с зажженным факелом в левой руке и с торжественным видом протянул его асклепиаду. Однако реакция, которая последовала за этим, удивила и Леонида, и его отца, не понимающих в чем причина такого поведения. Ведь для тех, кому стали известны чувства умершего юноши, было бы само собой разумеющимся допустить, что именно Тихоновский должен был зажечь погребальный костер.
Заметив возникшую заминку, к Андрею поспешно подошел Евгений и, подбадривающе сжав плечо друга, склонился к его уху. Никто не знал, о чем они говорили, но спустя долгие две минуты, в течении которых над местом повисла тягостная тишина, врач-периодевт коротко кивнул и с тяжелым сердцем забрал факел из рук фесмофета.
Подойдя к носилкам, на которых в окружении личных вещей, цветов и благовоний лежал Агон, Тихоновский поднял глаза к небу и судорожно сглотнул. Его губы беззвучно зашевелились, словно пытаясь о чем-то сказать. Кадык судорожно дергался, а пальцы сжались в кулак.
Он вновь обвел окружающее пространство тяжелым, больным взглядом потускневших глаз и, направив огонь на поленья, поджег несколько из них.
Андрей молча наблюдал за тем, как огонь пожирает сухую древесину, все ближе подбираясь к погребальным носилкам и не мог отвести взгляд.
Сейчас Тихоновский стоял так близко, что чувствовал, как его обжигает жарким пламенем, которое за считанные секунды заняло уже половину площади и не мог сдвинуться с места.
Пламя костра осветило лицо Андрея, делая его почти жутким.
— Пойдем... — забрав факел из рук друга, Женя крепко обхватил его кисть и довольно настойчиво потянул его за собой.
Андрей отреагировал не сразу, но через несколько секунд все-таки подчинился.
До ноздрей ребят донесся сладковатый запах горелой плоти, от которого их начало мутить.
Говорить не хотелось никому из друзей. Все, что те делали — это послушно следовали советам Димитриуса и Леонида, желая поскорее покинуть это странное место.
К моменту, когда солнце встало, погребальный костер уже полностью догорел.
Обгоревшие, обуглившиеся кости Агона спешно собирали предупредительные слуги. И теперь все, что им оставалось сделать — это закопать урну в специально отведенном для этого месте, не забыв положить в могилу покойного пару из его оставшихся личных вещей.
Поддерживаемый за локоть Ефимием, к парням подошел глава семейства Бикасов.
— Я знаю, что вам нужно отправляться в путь, но по заведенному в нашем полисе правилу, у нас должен состояться поминальный обед...
— Не волнуйтесь, господин Димитриус, мы тронемся в путь после, — Монахов улыбнулся одними уголками губ и, сделав небольшую паузу, продолжил: — Благодарим Вас и Вашу семью, что помогли нам в нашей ситуации. Ваш сын спас моих друзей, мы этого не забудем. Как и то, что вы сделали для Агона.
— Ну что Вы! — пожилой триполиец не мог сдержать радостной улыбки. — Теперь, когда убийцу поймали и многое стало понятно, нам останется только продолжить борьбу против Анита. О полной победе говорить еще слишком рано, однако...
— Басилевс больше не побеспокоит ни Вашу семью, ни кого-либо другого в этом городе, — в разговор вмешался Дионис, который выглядел так, будто знал то, о чем другие еще не догадывались.
— Чтобы это случилось, должно произойти чудо, юноша! — Димитриус рассмеялся и, кивнув головой, посмотрел куда-то в сторону почти мечтательным взглядом. — В Ваших словах столько уверенности... Вы часом не прорицатель?
Глаза старика улыбались, когда он смотрел на Бога виноделия и кошмаров.
— Прорицатель? Почти... — Шутов ответил отцу Леонида теплой улыбкой. — Я благодарю Вас и Вашу семью за помощь. Что-то мне подсказывает, что теперь дела в этом городе станут обстоять куда лучше и вы сыграете в этом не последнюю роль.
Несмотря на то, что Димитриус выглядел старше своего собеседника, в эту секунду, смотря прямо в глаза Петра, он чувствовал себя маленьким мальчиком, которому нет еще даже семи лет. Тревогу он не ощущал, но по спине пробежали мурашки.
— Хм... ну что ж... — прочистив горло, старик обвел смущенным взглядом всех присутствующих и, махнув рукой в приглашающем жесте, кивнул в направлении дома. — Давайте вернемся. Думаю, наша кухарка уже обо всем позаботилась.
***********
Дорога назад ощущалась теперь совсем иначе. Сейчас, когда никому из друзей не нужно было прятаться, спешить и заниматься вопросами спасения, они впервые за эти дни смогли насладиться прогулкой обратно до дома фесмофета, разглядывая улочки, магазинчики, экипажи и людей с присущим любопытством пришельцев в новом для себя месте.
День в Олимпосе по традиции начинался с работы, тренировок и сделок, которые заключали между собой как местные, так и метеки, а также с учебы, если речь заходила о детях и подростках.
Вот и сегодняшнее утро не было исключением из общего правила. Люди снова спешили по делам, погруженные в свои мысли, как вдруг недалеко от центральной площади раздался истошный вопль и завывания, которым вторил еще один мужской голос, говоривший о чем-то быстро и сбивчиво.
Вся группа поспешила в том направлении, откуда доносился спор.
Однако, открывшаяся их взору картина заставила их ужаснуться. Всех, кроме Шутова.
Посреди широкой улицы стояли два странно выглядящих старика, которыми при ближайшем рассмотрении оказались хорошо знакомые парням басилевс Анит и его некогда верный помощник Автоном. Вокруг этих двоих понемногу стала собираться толпа любопытных горожан, каждый из который реагировал по-своему.
Когда первая волна страха и недоверия схлынула, на их место пришло удивление и всевозрастающее любопытство.
Светло-бежевый хитон, в который был одет архонт, выглядел неопрятно и даже разорванный в трех местах, что вместе с пятнами не то крови, не то вина создавало еще более нескладное и дурное впечатление.
Непричесанные, седые волосы свисали по бокам осунувшегося и напряженного лица со впалыми щеками, на котором виднелись следы синяков. Такая же седая борода, местами подпаленная и состриженная, делала Анита похожим на потерявшееся и отбившееся от стада животное, а вовсе не на того, кто еще вчера олицетворял собой высшую аристократию города. Покрасневшие глаза басилевса смотрели на окружающих с безумием и яростью.
Старик рычал и показывал пальцем на людей, выкрикивая какие-то ругательства, а после снова с ожесточением спорил с кем-то незримым.
— Ненавижу! Эти люди не достойны иметь столько денег! Они мои! Деньги — мои! — губы Анита Фидиакиса кривились в пренебрежительном оскале, а по подбородку текла вязкая розоватая слюна, теряясь в куцей бороде.
— Вы, все вы рабы! Рабы! А я — я ваш царь, поклонитесь же мне, глупцы! — старик повернулся спиной к Автоному, который в этот момент выглядел не лучше своего бывшего хозяина, и подбежал к одному из тех, кто стоял ближе всего к нему.
— Идиоты! Идиоты! Думаешь, что ты свободен? — каркающий смех заставил какого-то невольного зрителя отшатнуться в сторону. — Ты не свободнее своего раба! И ты тоже! - тыча пальцем поочередно то в одного, то в другого, Анит продолжил поливать всех грязью. — Вы все рабы! Я знал об этом, знал! Ооо, как было хорошо делать все, что мне заблагорассудится, пока вы доверяли мне свои деньги и свои жизни. И пока мой сын убивал и грабил ваших детей!
Безумец зашелся в хохоте, словно бы рассказал какую-то ему одному понятную шутку.
В этот момент вперед вышел Автоном, держащий в руках какие-то свитки. Он поочередно раскрывал то один пергамент, то другой, тыча ими в лица горожан. Временами руки его не слушались и тогда свитки падали на землю.
Когда это происходило, Анит снова заходился смехом, от которого у присутствующих пробегали по спине мурашки.
— Мой господин такой умный! — Автоном трясущимися руками расправил один из скрученных документов и уставился на него с благоговейным видом. — Вы все в его власти! Да, все! Он говорил, что чем больше в обществе ненависти, тем лучше для дома Фидиакисов. Страх поможет моему господину править этими глупцами... мы победим их хитростью. Да, господин, мы их победим...
Автоном закивал головой и тихонько засмеялся.
В толпе послышался ропот и возбужденные голоса.
— Этот человек сошел с ума!
— Боги покарали его, и, кажется, не зря!
— Думаешь, это все правда?
— Конечно! Видишь эти документы? Такое не придумаешь нарочно!
На улицу стекался народ. Каждый хотел воочию убедиться в том, что услышал от знакомого, родственника или друга. Многие побросали свои дела, жадно слушая признания обоих стариков.
— Он сошел с ума! Они оба сошли с ума!
— Интересно, а кто был в сговоре с этим сумасшедшим?
— Кажется, это Безумный Бог покарал их! — в толпе раздался испуганный шепот, под действием которого все находящиеся в страхе люди отступили в сторону.
— Дионис покарал Анита, его единственного сына и их слугу!
— Дионис покарал архонта!
Когда Анит услышал это имя, его лицо вдруг изменилось. Ненадолго, но взгляд его стал осмысленным, а действия, лишенные прерывистости, перестали пугать.
Он окинул взглядом толпу горожан словно бы искал в ней всего одного человека. А когда нашел, весь будто бы подобрался и, с трудом перебирая вмиг одеревеневшими ногами, пошел в том направлении, где стоял Шутов.
Люди расступались перед безумцем, боясь подходить к нему слишком близко, но он как будто бы их и не замечал.
В глазах Анита отражался страх, отчаяние и слезы. Его руки тряслись, когда он подходил к молодому Богу все ближе, а голова качалась из стороны в сторону. В тот момент, когда собравшиеся на улице зеваки стали присматриваться к Петру, спрашивая друг у друга, почему в качестве своей цели басилевс выбрал именно его, дорогу архонту перегородил Монахов.
Потеряв из вида свою цель, старик взвыл и стал топать ногами, как маленький ребенок.
— Дионис! Дионис! Дионис! — он повторял это имя снова и снова, пока опасавшийся за безопасность Шутова Евгений не увел Петю в сторону.
— Тебе не стоит... — Женя хотел было убедить Петра, что любопытство зевак может принести тому новые проблемы, но Шутов остановил его предупредительным жестом.
— Я в порядке, — подняв голову на Евгения, Петя посмотрел тому прямо в глаза и, обойдя его, встал рядом с Давидом.
Это не понравилось Монахову, но он понимал, что выяснять отношения сейчас — не лучшая из его идей.
Между тем, обезумевший бывший царь-архонт оскалил свои желтые зубы. По его щекам потекли злые слезы, которые он размазывал грязными от золы и земли руками.
Он зарычал на толпу людей подобно большой, злой собаке, норовящей укусить невольных зрителей этой сцены, а затем, оттолкнув какого-то бедолагу, побежал в сторону городских ворот.
Когда старик исчез из поля зрения собравшихся, Автоном вдруг замолчал. Он больше не рассказывал невольным зрителям этого представления о происках своего бывшего хозяина и своей безоговорочной помощи ему.
Вместо этого пожилой триполиец осел на землю, растерянно рассматривая свитки, в беспорядке разбросанные вокруг. Старик тяжело и прерывисто дышал, глотая подступающие к горлу слезы.
Со стороны же казалось, что его не так давно помутившийся разум сейчас был предельно ясен.
Над улицей повисла тишина, прерываемая лишь щебетом птиц и лаем собак.
Прошло не более двух минут. Этого времени для старого помощника оказалось достаточно для принятия своего последнего в жизни решения.
С трудом поднявшись на ноги он медленно направился к одной из лестниц, ведущих к башне на крепостной стене. Несмотря на то, что людей на улице было много, никто и не думал его останавливать.
Через час жителям объявили о смерти старого слуги обезумевшего господина. Но это уже никого не расстроило.
Горожанам было над чем подумать и что попытаться изменить в обществе, которым некогда они так гордились.
Как потом скажет Леонид в разговоре с ребятами: «Впереди у нас много работы. И теперь мы постараемся учесть наши ошибки, пока они, подобно архонтову безумию, не поглотили нас самих».
Фразеологизм «архонтово безумие» с этого момента стал напоминанием каждому в Триполице, о том, что может произойти с человеком, который в порыве алчного сумасшествия и в попытке добыть себе еще большей публичности, шел по человеческим головам.
*****************
Возможно, по причине того, что ребята все еще пребывали под впечатлением от случившегося, их возвращение домой уже не представлялось им увлекательной экскурсией, полной малознакомых деталей.
Каждый из них думал о своем и, казалось, что только один Шутов не был ни напуган, ни подавлен, ни удивлен.
Меликян поглядывал на Петю так, словно видел его впервые, Женя опасался за безопасность Диониса, несмотря на то, что был прекрасно осведомлен о силе олимпийца, Леонид же вспоминал какие именно свитки он видел, прежде чем стража передала их в руки архонта-эпонима, и только один Андрей не придавал значение происходящему, продолжая переживать случившееся накануне.
Проходя квартал купеческих домов, состоящих из дворов, складов, лавок, конюшен и амбаров, они вышли к большой сцене, выполнявшей роль подиума невольничьего рынка. Неподалеку расположилось несколько небольших шатров и металлических клеток, напротив которых выстроили тех, кого продавали или обменивали. Среди рабов были представители обоих полов, различных рас и возрастов.
Образованных рабов и рабов нужных, высоко ценившихся профессий, таких, как, к примеру, писарь, лекарь или парикмахер, держали отдельно. Впрочем, ценилась не только профессия, но и красота этого живого товара.
Стоило Монахову, Тихоновскому и Меликяну увидеть открывшуюся перед их взором картину, как не привыкшие к подобному социальному неравенству парни сделались хмурыми и подавленными.
Видя их состояние, с ними поравнялся Шутов и, желая приободрить их, произнес вполголоса:
— Пройдет время и это изменится. Но не сейчас и не так скоро.
— Как? — Меликян с грустью в черных глазах, проводил взглядом уходящую с подиума девушку.
— Последовательно, — Петр улыбнулся Давиду и пихнул его в бок. — Все, что было сделано за последние дни, принесет свои плоды, но на это нужно время.
Примерно через час все участники траурной процессии вернулись домой, где в течении следующего часа приводили себя в порядок.
В то время, пока хозяева и гости были заняты вопросами собственной гигиены, слуги уже заканчивали накрывать столы в адроне.
Сам же поминальный обед был прост и состоял из рыбного супа, ячменных лепешек, жареной рыбы, красного вина, сыра, оливок и пахлавы.
Это сладкое лакомство заимствованное олимпоскими моряками и торговцами у жителей Месопотамии и принесенного в города Олимпоса, высоко ценилось местными жителями.
Какое-то время все ели молча и по традиции полулежа, изредка переговариваясь друг с другом на отвлеченные темы.
Затем, когда голод был утолен, а тело почувствовало себя отдохнувшим, Леонид подал знак своим слугам и те, разлив вино по чашам, вновь вернулись на свои места.
— Город принесет искупительные жертвы и прежде всего принесет их Зевсу, Аиду и... — сделав небольшую паузу, законодатель произнес: — Дионису.
Бросив быстрый взгляд на Шутова, фесмофет выпил все вино, что находилось в чаше. Оно, кстати, в отличии от последующих вливаний, не было разбавлено водой.
За ним повторили и остальные, не забывая при этом хорошо закусывать.
Следующий тост Леонида касался уже умершего.
— Поступок Агона не будет забыт, сколько бы времени ни прошло с сегодняшнего дня. Мы ценим героев, отдавших свою жизнь за любовь, какой бы долгой или короткой та ни была, — подняв чашу с вином на уровень своих глаз, фесмофет отсалютовал ею несколько смущенному Андрею, которого местные уже успели записать чуть ли не в любовники погибшего лидийца.
— Вах, как харашо сказал, да? Как там пелось? Выпием за любовь, Антрей джан?
Желая спрятаться от такого повышенного внимания со стороны собравшихся, Андрей сделал вид, что заинтересовался весьма эротичным рисунком на винной чаше, чем вызвал тихий смешок со стороны своих друзей.
Поминальный обед длился час с небольшим, а после, собравшиеся на нем гости стали расходиться по своим комнатам.
Пока Евгений, Андрей и Давид занимались сборами, Петр решил выйти в сад, разбитый во дворе дома.
Место, которое он выбрал, было спрятано от посторонних глаз и давало возможность немного передохнуть и насладиться открывающимся видом.
Впрочем, долго находится в одиночестве Шутову не дали.
Почтительно склонив голову, к отдыхающему подошел сын хозяина дома — Леонид Бикас.
— Прости недостойного меня, о, Дважды Рожденный, что не оказал тебе знаков внимания, соответствующих твоему статусу, и не пришел на выручку раньше!
Фесмофет застыл перед Богом мистерий, не поднимая головы. В руках у него находилось блюдо, состоящее из традиционных подношений.
— Как торжественно... — цокнув языком, Дионис принял из рук Леонида то, что тот с собой принес. — Ты разве не удивлен тому, что Бог выбрал быть простым человеком?
— Я уверен, что тебе виднее, какой путь избрать и судя по тому, что я видел...
Желая закончить с высокопарностью момента, раскрытый олимпиец досадливо поморщился и перешел сразу к просьбе:
— Я ценю твое внимание, Леонид, но пусть это останется тайной. Никому не нужно знать, что я был тут, пока не придет время.
— Конечно. Я сохраню твое пребывание в секрете, Двурогий, — не сумевший сдержать любопытства, Леонид смотрел на Загрея-Диониса во все глаза, кажется даже забывая, как дышать.
— Еще я попрошу для меня и моих спутников четырех лошадей, еды, напитков и некоторое количество вещей в дорогу.
— Когда мне следует это подготовить?
— Если возможно, то как можно быстрее. Мы планируем отправиться в дорогу уже через час.
— Хорошо, я все исполню.
Поклонившись, законодатель собирался вернуться к исполнению просьбы, но его остановил тихий голос Диониса:
— Я знаю о вашей с супругой нужде. Но вам больше не нужно волноваться о наследнике. Твоя жена родит тебе близнецов — отважного сына и прекрасную дочь. Даю тебе слово, пока ты справедлив, я всегда буду на твоей стороне.
Бедный Леонид не знал, что он чувствовал больше — радость от услышанной им новости или удивления от того, что ему довелось встретить олимпийца и даже суметь помочь ему и его спутникам.
— Благодарю тебя, Великий Ловчий. Но прошу, позволь мне рассказать эту историю своим детям, когда они подрастут...
Дионис кивком головы выразил свое согласие и, дождавшись, когда Леонид вернется в дом, устало присел на резную скамейку.
**********
Зря Андрей ждал Боголюбова. Никита так и не появился. Но зная о том, как тот умел объявляться и исчезать, никого не посвящая в свои планы, ребята не сильно волновались.
К удивлению парней, провожали их по-царски.
Для дорогих гостей Леонид лично отобрал самых лучших лошадей из своей конюшни и приказал слугам собрать в дорогу не только съестные припасы, но также добротную одежду, обувь оружие и, конечно же деньги, которые могли бы им пригодиться.
Но, если Андрей и Женя довольно быстро поладили со своим хвостатым транспортным средством, то Давид такого воодушевления отчего-то не испытал. Он опасливо косился на свою норовистую гнедую лошадь, прикидывая в уме, сколько костей он успеет переломать, прежде чем доберется до следующего населенного пункта.
Однако Меликян был родом из тех мест, где признание своей слабости мужчиной считалось делом неуместным и даже недопустимым.
Со смирением, достойным армянского великомученика, взбираясь на своего коня, Меликян постарался сохранять видимость спокойствия за неимением возможности перейти на менее травмоопасный способ передвижения.
— Сперва забирали деньги, патом пасадили в тюрьма, били, а теперь хатят лишить самоуважений, — Давид пожевал потрескавшимися губами, покрепче перехватил поводья и сел в седле по возможности прямо.
— Будьте осторожны на пути к Коринфу. Остерегайтесь разбойников и пиратов, — законодатель заметно нервничал, но держался стойко.
— Пиратов?! — Андрей и Давид настороженно переглянулись, уже жалея о том, что так поспешили выехать из полиса.
— Не волнуйтесь. Теперь у нас есть опыт, а он чего-то да стоит, — Монахов вместе с остальными благодарно пожал руку сыну и отцу, легко вскочил верхом на навьюченную лошадь и взялся за поводья. За ним это повторили и его друзья.
Уже через несколько минут они неспешно двинулись к городским воротам, делясь друг с другом своими впечатлениями.
— Не волнуйтесь?! По-моему, просьба не волноваться и слово «пират» не должны находиться в одном предложении просто потому, что это абсурд!
— Андро-джан, ты мне всегда нравился, знаеш? Все правильна гавариш. Пират дажэ пирата заставляет валнаваца! А ми кто?
— Мы? Осмелюсь предположить, что мы идиоты, — Тихоновский действительно верил в то, что говорил, хотя бы потому что только идиот, по его мнению, позволил бы втянуть себя в приключение, полное опасностей, и при этом без очевидной на то личной выгоды, которая могла бы их хоть немного озолотить.
— Нет, ехпайрес, мы интеллигентный челавек. А тут разве так виживают, Андро?
— Рад, что вы сами подняли этот разговор, ребят, — Монахов поравнялся с Меликяном и посмотрел тому прямо в глаза.
Его небритый вид, круги под глазами и торчащие в разные стороны волосы вызывали у собеседников желание не спорить со своим уважаемым коллегой хотя бы до того времени, пока тот хорошенько не выспится.
— И что ты предлагаешь? — реаниматолог начал догадываться о том, какое предложение заготовил его друг, но все равно решил поинтересоваться.
— Со своим уставом в чужой монастырь не лезут. А раз мы тут, то должны следовать местным обычаям больше, чем собственным. Иначе мы так и будем вызывать в людях желание нас «немножэчко убивать», - последнее было сказано с явно кавказским акцентом.
— Не все местные обычаи так легко сразу принять, Мохыч.
— Но можно с чего-то начать, разве нет? — парни неопределенно пожали плечами и погрузились каждый в собственные мысли.
Шутов же, слушая двух своих друзей, в разговор не влезал, предпочитая дать им возможность просто выговориться. Петр понимал, что после всего пережитого он задолжал им много объяснений, но пока у него были лишь догадки — тот не хотел опережать события.
***************
Покидая город через открытые ворота и направляясь в сторону Микинес, Женя чувствовал облегчение. Несмотря на то, что с момента, как они оказались в Триполице, прошло не больше двух недель, ему казалось, что он прожил тут по меньшей мере год, а то и два. Он был убежден, что подобное легко объяснимое чувство посетило не только его одного, но и почти всех остальных членов команды.
Следующие несколько часов путников окружал почти не измененный, однообразный пейзаж, состоящий из камней, заросших сорняками и редких кустарников.
Потом картинка резко изменилась.
Справа от них, впереди, примерно в километре, показалась темнеющая кромка лиственного леса.
Это не могло не воодушевить вымотавшихся путешественников.
Пришпорив коней, всадники перешли на рысь. Но, когда спустя время они увидели у леса какого-то странного незнакомца, укрытого в темный плащ и с соломенной шляпой на голове, то решили остановиться.
На лицах парней читалась настороженность и недоверие. И только Петр улыбался так, словно узнал в незнакомце старого друга.