Глава 39. Освобождение
На площади поднялся шум, но Тихоновский его не слышал. Все внимание реаниматолога сфокусировалось на его умирающем помощнике. Агон судорожно выдохнул, сделал последний вдох, и его яркие, словно звезды глаза со стекающими по щекам слезами подернулись матовой пеленой.
Юноша был мертв.
Стараясь не смотреть в лицо покойного, Андрей пытался прикрыть глубокую рану на его теле, но трясущиеся руки его не слушались.
Он склонился над бездыханным лидийцем, без конца повторяя одно и то же:
— Нет, не может быть! Стой, не уходи! Я же хотел... я думал, что смогу подарить тебе свободу, не уходи! Женя, почему?! Сделай же что-нибудь!
Когда Евгений смог, наконец, добраться до Тихоновского, то Андрей на глазах у полуобезумевшей толпы неосознанно попытался совершить то, что доступно любому травиксийцу на интуитивном уровне — а именно, вернуть парня к жизни.
Зная, чем это грозит для всех них, Монахов быстро понял, что должен вмешаться.
Кто-то из местных в этот момент убирал с площади разорванного на части Полиена, а двое мужчин по просьбе Леонида потянулись к рабу.
Стараясь не привлекать к себе еще большего внимания, Евгений сел на корточки напротив Андрея и перехватив его руки, внимательно посмотрев тому прямо в глаза. Но это не особо помогло.
Несмотря на то, что Андрея прервали, он на этом не остановился, продолжая тянуться к убитому.
— Андрей, пойдем отсюда. Слышишь? Тиха, пойдем...
Склонившись над страдальцем и подхватив его под руки, Монахов попытался привести друга в вертикальное положение. Однако сделать это оказалось не так просто, потому что Тихоновский сейчас был невменяем.
После нескольких неудачных попыток, Жене все же удалось оттащить вырывающегося асклепиада в сторону. Когда же ему на помощь подошел невесть откуда взявшийся Никита, то дело пошло куда быстрее.
**********
— Приди в себя, Андрей!
Два закадычных друга стояли в узком проулке между двух домов и сверлили друг друга взглядом. На Тихоновского было страшно смотреть. Лицо его вдруг стало бледным и осунувшемся, а под глазами залегли серые тени, словно он провел несколько томительных бессонных ночей на внеплановом дежурстве.
Парень смотрел на Женю и будто бы не видел его.
— Я хочу ему помочь! Мне нужно ему помочь! Он не может умереть из-за меня, не может!
— Андрей, он уже мертв!
— Но я могу ему....
— Мне неприятно тебе это говорить, но Агон сделал свой выбор!
Тихоновский не желал слышать о том, чего всегда боялся больше всего на свете. Он попытался отпихнуть Монахова и Боголюбова, но те ожидаемо оказались сильнее растерянного и подавленного реаниматолога.
Поняв, что так просто ему от своих доброжелателей не избавиться, Андрей зло проорал в лицо Жене:
— Отпусти меня! Ты не понимаешь!
— Понимаю! Но если ты сейчас воскресишь Агона, вся эта толпа просто разорвет нас на куски. А нам нужно помочь ребятам! Они и твои друзья тоже!
Услышав это, прежде рвущийся помочь убитому лидийцу Тихоновский будто бы разом потерял все силы. Его тело обмякло, словно после лошадиной дозы успокоительного и больше он не предпринимал попыток освободиться.
Откинув голову назад и глотая подкатившие к горлу солоноватым комом душившие его слезы, Андрей какое-то время устало смотрел в небо.
— Я не хотел этой жертвы...
— Знаю. Но если ты сейчас рискнешь собой, то значит жертва Агона была напрасной.
Несмотря на кажущуюся выдержку, Монахову тяжело дались эти слова. Если бы у него был выбор, то он бы предпочел разделить горе со своим другом, но сейчас, когда на кону стояли их собственные жизни, на утешение у Жени просто не оставалось времени.
С трудом удержавшись, чтобы не отдернуть плечо, за которое его держал Монахов, Тихоновский сперва отвернулся, затем вновь поднял тяжелый взгляд на Евгения, молчаливо соглашаясь с его решением.
— Хорошо, я тебя понял. Поговорим, когда уйдем отсюда, — теперь уже настала пора Жене отворачиваться в сторону, не решаясь посмотреть другу в глаза.
Понимая, что чем дольше он сейчас будет находиться рядом с Андреем, тем худшего результата вероятнее всего добьется, Монахов обратился и к Никите:
— Побудь пока с ним, а я вернусь на площадь. Надо убедиться, что парней оправдают.
— Мгм, — Боголюбов и прежде не отличался мягким выражением лица и кротостью манер, сейчас же он казался воплощением едва сдерживаемого гнева.
Резкие и даже острые черты бледного лица Никиты теперь стали еще жестче. Его будто бы нарисованные тенями темные круги под глазами и складки, образовавшиеся у красиво очерченного рта, проявились куда ярче. Сдержанная, лаконичная красота Боголюбова определенно придавала ему очарование даже в подобном необъяснимом, некротическом существовании.
Женя поднял глаза выше, пожалуй, даже чересчур пристально рассматривая мертвеца.
Он обратил внимание, что складки между плавными линиями бровей Никиты, которые часто появлялись в моменты раздражения, стали особенно глубокими. В эту минуту потусторонний телохранитель Тихоновского был более всего похож на демона кисти Врубеля, правда без характерных кудрей, спадающих тому на плечи.
Женя прекратил разглядывать некросетия, отведя от него усталые, покрасневшие глаза. В глубине души Евгений понимал, что как бы он ни относился к Никите, тот сделает все, чтобы защитить Андрея. И сейчас этого было более, чем достаточно.
К тому моменту, как Монахов вернулся на площадь, суд над его друзьями был в полном разгаре.
Слово вновь взял Платон Фасулаки. Впрочем, сейчас он выглядел незнакомо и даже устрашающе. Выражение лица олимпейца изменилось. Он больше не старался казаться добродушным и приветливым хозяином таверны. Напротив, теперь с этим человеком хотелось считаться.
Пока трактирщик проявлял себя на ниве ораторского искусства, несколько крепких триполийцев удерживали с трудом приходящих в себя женщин. Тех самых, что двадцатью минутами ранее совершили жестокое убийство. Сейчас бедняжки выглядели потерянно. Было заметно, как судорога свела напряженные до предела окровавленные пальцы их рук. Несмотря на палящее солнце женщины дрожали будто осенние листья на холодном ветру.
— Свободные граждане, вы знаете меня уже много лет и вам известно, что я добросовестный гражданин, чтущий традиции!
— Знаем! Конечно! Да, Платон!
По площади стали разноситься слова согласия и ободряющие выкрики. Казалось, что под влиянием прошлых заслуг Фасулаки собравшаяся толпа горожан немного присмирела, перенимая настроение оратора.
— Не одному лишь басилевсу есть что вспомнить! Я разве не бился с вами плечом к плечу, когда на нас наступали спартанцы, и не отбивался от персов, когда их войско рвалось к нашим воротам?!
— Да!!! Все так!
— А после, могли ли вы уличить меня в нечестности или в непочтительности к Богам Олимпа?!
— Нет, Фасулаки! Ты не трус! — подбадривание толпы вселяло в Леонида и его товарищей надежду в то, что, говоря от имени народа, Платон сможет убедить сограждан в пересмотре своего отношения к судилищу.
— Если верите мне, то вот вам мое слово! Может голоса наших архонтов и разделились, но скажу вам: эти метеки доказали нам сегодня, что обвинения против них оказались ложными! Они не совершали преступлений, в которых их обвиняют!
— Верно говорит Платон! Верно! Все правильно, трактирщик!
— Но как же ведьмы?! Они взбунтовались с приходом этих метеков! — не сопротивляющихся, несчастных женщин подвели поближе к импровизированной сцене и заставили упасть на колени.
— Ведьмы! Вакханки! Менады!!! Они безумны! Дигон-дважды-рожденный одарил их безумием! Они опасны! Убить их! — выкрикивая свои опасения, люди чувствовали, как по их спинам пробегает холодок, а кожа покрывается мурашками.
— Ведьмы?! Безумие?! Там, где вы видите безумие, я вижу горе! — глубоко вздохнув, Платон покачал головой, выражая этим несогласие с оппонентами. — Да, мы видели сегодня, как наши женщины потеряли рассудок от тоски! Но кто станет их винить?!
Жители полиса притихли в нетерпеливом ожидании. Кто-то смотрел на стоящих на коленях женщин с опаской и удивлением, а кто-то со страхом и трепетом. Несчастные и растерянные, горожанки теперь казались чужими и незнакомыми. Самой молодой из них было лет двадцать, а самой старшей не больше тридцати. Одеяния почти теряющих сознание олимпеек сейчас были перепачканы кровью, а на их полуобнаженных телах виднелись комки засохшей грязи.
Женя посмотрел на Шутова, а затем перевел настороженный взгляд на женщин. Их спутанные, длинные волосы закрывали им уставшие лица, делая их еще болезненней. Однако несмотря на их вид, нельзя было не отметить, что одежда, обувь и украшения из драгоценных металлов выдавали принадлежность этих женщин к обеспеченным семьям. И тем удивительнее для многих было видеть такую несдержанность на глазах у всего города.
Представить, что такое могло произойти на традиционном городском жертвоприношении, казалось невозможным. Поскольку только жрицы-вакханки, владеющие таинствами мистификаций, казались способными на такого рода безумства в дни мистерий Больших и Малых Дионисий.
Между тем Фусулаки продолжил:
— Долгое время эти женщины жили в страхе потерять своих мужей и сыновей! Но не на поле боя, в славном сражении в защиту города, нет! Их мужчин убивали словно животных, отнимая их имущество и жизни!
— Верно! Бесславная смерть, Платон! — зрители не просто соглашались с оратором, они стали искренне сочувствовать убитым горем женщинам.
— Сограждане, пусть о них позаботятся асклепиады! Этими женщинами двигала жажда отмщения! Во имя Астреи!!!
— Да! — из толпы горожан послышался чей-то звонкий голос. — Они спасли город от убийцы, который на ваших глазах лишил жизни раба законодателя и пытался убить врача-метека! Они убили убийцу своих мужей и сыновей! Они должны быть оправданы!
Люди согласно закивали. С их лиц сошла отталкивающая категоричность и на смену ей пришло сочувствие.
— Верно, братья! Позаботимся же о них! И потребуем справедливого разбирательства у архонтов!
Анит прекрасно понимал, к чему в итоге подводили Платон и Леонид. Он видел и то, как на сторону двоих арестантов встали не только архонты и судьи, но и все остальные горожане.
Происходящее сейчас на площади было чистой воды спонтанностью, поскольку с самого начала это слушание состоялось совсем не так, как планировалось. Во-первых, суд должны были провести уже после жертвоприношения, а никак не до него. Кроме того, в разбирательстве должно было участвовать по меньшей мере пятьдесят судей и еще большее количество присяжных из числа свободных граждан.
Женщины, метеки и рабы к участию в суде не допускались даже в качестве простых зрителей. Однако внезапное решение царя-архонта о проведении слушания по делу о шпионаже все изменило.
Оказавшись на слушании, женщины вдруг стали свидетелями незнакомого им до этого момента мероприятия. А когда вскоре после жертвоприношения на площадь подошли и мужчины-метеки в компании рабов обоих полов, это стало и вовсе беспрецедентным.
Бесправные люди вдруг стали невольными сопричаствующими в важном государственном деле, на которое прежде их просто бы не допустили.
Условие стало условностью, которая под началом Леонида и благодаря речам Платона Фасулаки перестало иметь значение.
В едином порыве толпа негодовала, соглашалась и приходила в восторг, чувствуя скорое разрешение дела.
— Граждане Триполицы! — более не медля ни секунды, пошатываясь и тяжело ступая, к толпе вышел царь-архонт. Теперь он выглядел иначе. Куда-то вдруг исчезла снисходительная самоуверенность и надменность.
Обращаясь к собравшимся, басилевс опирался на своего верного слугу Автонома, всем своим видом изображая непомерное раскаяние.
— Уважаемые архонты и свободный демос Триполицы! Я был слеп, но повелитель Богов, Зевс-Громовержец, вернул мне зрение! Недаром люди прозвали его Афесий, что значит Освободитель! Теперь и я вижу, что эти люди невиновны и их нужно освободить! Я всего лишь старик, обманутый жестоким убийцей, что насмехался над моим горем! Но мудрецы говорят, что лучше потерять свой глаз, чем свое имя! И мое имя благодаря вам вернулось ко мне!
Пока к горожанам обращался Анит, Евгений не сводил взгляда с Шутова. Первое, что бросалось ему в глаза, так это то, что как только басилевс упоминал олимпийцев, Петр неосознанно сжимал пальцы в кулаки, брезгливо кривя губы в подобие улыбки.
И вместе с тем Шутов казался Евгению настолько погруженным в себя, словно все его эмоции вдруг разом приглушились. Ни от Монахова, ни от Иасия не укрылось, с каким спокойным выражением лица наблюдал за убийством Полиена арестованный. И только ранение Агона и его последующая смерть, а также осуждение несчастных женщин тронули Диониса, отразившись в его глазах всполохами едва сдерживаемого гнева.
Такой Петр был Жене незнаком.
Когда же за Хтонайтосом и его убийцами наблюдал Меликян, то нельзя было точно определить, о чем думает человек, чья работа была связана со смертью. Впрочем, психопатом Давид тоже не был, и наблюдение за мучениями живого человека не доставляло ему никакого душевного удовольствия.
— Я убежден, Боги направили нас по верному пути! Этот человек ввел нас в заблуждение, клянясь мне, что он — вернувшийся из царства Аида горячо любимый мой наследник! Да и как я мог не поверить этим словам?! Признаю, что сходство этого убийцы с Полиеном сыграло со мной злую шутку!
Выдержав небольшую паузу и насладившись произведенным эффектом, архонт продолжил:
— Поверил я не только своим глазам, но и сердцу, в котором жила надежда... А кто станет обвинять в этом отца?!
На этих словах старик пошатнулся.
Если бы не помощник басилевса и подоспевший к ним стражник, Фидиакис бы уже лежал на земле.
В толпе раздался приглушенный ропот. Любопытные зеваки вытягивали свои шеи, чтобы получше рассмотреть верховного жреца. Собравшимся на площади людям уже не было никакого дела до предсказателя и арестантов. Все смотрели за представлением басилевса, начиная испытывать к нему непомерное сочувствие.
Анит же, дабы закрепить результат скорбной речи, придал себе великодушный вид и, взмахнув дрожащей рукой, велел страже отпустить пленников.
В этот момент вся площадь разразилась бурными овациями и радостными криками горожан. Толпа неистово рукоплескала своему басилевсу, спугнув этим шумом присевших на крыши домов птиц.
Полученное с большим трудом прощение жителей города не могло не радовать такого хитрого человека, как Анит. Единственное, что волновало Филиакиса — это его высокое положение. Ни дом, ни воспитание сына не беспокоили верховного жреца так, как его высокий общественный пост. Тут он чувствовал себя как рыба в воде.
Царь-архонт быстро понял, что план с так называемой угрозой со стороны Спарты не принесет ему желанных очков, однако великодушное решение в пользу арестованных сыграло ему только на руку.
Теперь в глазах толпы жрец представал в роли мудрого старца, который, несмотря на глубокую потерю, все же нашел в себе силы поступить по-отечески великодушно.
«Что ж, я действительно потерял сына и отпустил этих мерзавцев — думал Анит. — Будем считать, что этот идиот просто избавил меня от необходимости и дальше подчищать за ним».
Пока люди радовались решению архонта-царя, самого басилевса унесли на носилках.
А Монахов все еще не сводил настороженного взгляда с направляющихся к арестантам двух стражников.
Он сделал несколько шагов в том же направлении, когда понял, что охрана под радостные выкрики горожан лишь освободила его друзей от удерживающих их руки оков.
В этот момент Женя почувствовал, как довлеющий над ним груз упал с его плеч и на душе вдруг стало спокойно. Впервые за эти дни Монахов улыбался своим друзьям широкой, открытой улыбкой и они отвечали ему тем же.
— Ми асвабадились??? Петросик джан, эта правда? — Давид, не выдержав, вдруг спрятал лицо в ладонях, не в силах сдержать слез.
Меликян до последнего не верил, что у Шутова все получится, но отчаянно пытался довериться Пете. И когда тот, кого вели вместе с ним на суд, прошептал ему единственную просьбу о молчании на протяжении всего слушания, Давид решил с этим не спорить.
Мужчина ощутил на своей щеке влагу от неконтролируемо лившихся из глаз слез. А затем почувствовал теплые объятия своего коллеги и друга. И тогда, патологоанатом порывисто обнял Шутова в ответ, пряча свое лицо у него на плече.
Поначалу Петя не произнес ни звука, но когда объятия стали крепче, не сдержавшись, тихонечко застонал сквозь плотно сжатые зубы. Только тогда Давид понял, что, по всей видимости, придавил еще не до конца зажившие раны на теле Диониса.
— Вай, Петросик, прасти! Я случайна...
— Все нормально, правда... — ободряюще улыбнувшись, Петр перевел взгляд в толпу, ища глазами Женю и Андрея. — Думаю, мы и так заставили парней переживать. Пойдем, найдем их.
— Пайдем, цавэт танэм, канешна пайдем! Я би атсюдава ваабщэ пабежал.
— Побежим, Давид. Но у меня еще остались тут кое-какие дела.
Сделав шаг к ступеням, Загрей заметил в толпе Женю. Он помахал ему рукой и когда ребята спустились вниз, попытался сделать шаг в сторону Монахова, но в этот момент их обступила ликующая толпа горожан, перекрывая дорогу.
— Слава Богам, слава архонту-басилевсу! Слава Леониду и Платону! Теперь наш город вновь в безопасности!
— Боги приняли жертву! Они подарили нам решение, о котором мы просили!
— Слава Зевсу! Слава Астрее, Аполлону и Дионису!
Счастливые горожане хлопали друг друга по плечам, махали разноцветными лентами, цветами и просто восклицали радостные выкрики, чествуя Леонида, Платона и своего царя-архонта.
Те, кто стоял на балконах, выходящих на площадь, сыпали сверху разноцветные лепестки, а легкий ветерок подхватывал их и разносил по улицам города, чтобы после опуститься на головы стоящих внизу триполийцев цветным дождем.
Отовсюду доносилась веселая музыка и пение. Предприимчивые уличные повара уже приглашали стекающийся к главной улице народ к своим лоткам, а те, кто торговал вином, предлагал приобрести горшочек-другой во славу благополучного разрешения сегодняшнего слушания.
Большие порции птицы, ягненка и рыбы, жарящиеся над огнем, распространяли изумительный аромат по всей округе.
Не желая быть частью этого безудержного веселья, дактиль Иасий зло сплюнул себе под ноги и, резко развернувшись, отправился в сторону от площади.
Когда же он проходил один из поворотов, то заметил у стены Андрея в обществе его хмурого некросетия. Надо сказать, что реаниматолог выглядел не лучшим образом. Красные, воспаленные глаза, растрепанные волосы, помятая одежда и сведенные в кулаки пальцы говорили о том, что травиксиец находится на грани нервного срыва.
Картина до того понравилась Иасию, что прежде хмурое выражение его лица сделалось довольным и даже радостным. Прикинув что-то в уме, колдун кивнул каким-то своим мыслям и быстро поспешил в сторону главных городских ворот.