Глава 36 Желание
Первое, что увидел Андрей, проснувшись утром — это перекошенное лицо Никиты Боголюбова. Бедняга пытался улыбнуться, чем сильно напугал Тихоновского, не привыкшего к потустороннему флирту, особенно по утрам.
Андрей вскрикнул и подскочил на кровати. А в это время, его верный помощник Агон, дежуривший в этот момент у дверей асклепиадовой спальни, прибежал на вскрик врача, мысленно готовясь увидеть самое худшее.
Юноша беспокойно осмотрел комнату на предмет опасности и только тогда заметил странного незнакомца, сидящего на кровати периодевта.
Это не входило в планы лидийца. Бросил на Андрея взгляд, полный невысказанной обиды, раб сжал губы в тонкую полоску и подошел ближе.
Не совсем понимая своей реакции на этот, казалось бы, безобидный шаг, Андрей нервно улыбнулся, переводя беспомощный взгляд с одного на другого.
— Доброе утро, Агон. Как себя чувствует наш пациент?
— Господин, этот человек Вам угрожает? — взгляд исподлобья не сулил Боголюбову ничего хорошего.
— Кто? Он? Скорее уж не мне, а всему остальному миру... Хм... Я хотел сказать, что это мой... слуга. Но... он немой! Дело в том, что пару дней назад... мы... убегали от преследования в такой спешке, что в тот момент ожидаемо разминулись. Бедняга искал меня и, как видишь, теперь нашел.
— И как же он прошел незамеченным? — подозрительно прищурившись, Агон стал ждать продолжения.
Он хотел узнать все подробности о том, когда Никите удалось проскользнуть мимо него, как вдруг вспомнил нечто куда более важное и в страхе попятился назад.
— Так я был прав думая, что Вас ищут?!
Трагический голос раба действовал на Монахова, как красная тряпка на быка.
Юноша сцепил у лица вспотевшие ладони в замок так, словно в эту минуту не говорил, а молился.
— Вот же ж черт! — только сейчас Андрей понял, что, несмотря на почти постоянное присутствие своего помощника рядом, он не посвящал его в детали того, что произошло с ним и его друзьями. Вздохнув, беглец был вынужден признаться. — Да, это действительно так, но прошу, держи это в тайне, хорошо?
Все это время Боголюбов, не обращающий внимание на Тихоновского, смотрел на своего «конкурента» с плохо скрываемым раздражением. Агон, впрочем, отвечал ему ровно тем же.
Встав с кровати, асклепиад к неудовольствию Никиты подошел к Агону ближе, улыбаясь самой очаровательной из своих улыбок.
— Конечно, я понимаю... — услышав просьбу и смутившись от вида подошедшего к нему врача, раб перевел взгляд с Андрея на свои сандалии.
Однако, окончательно проснувшийся Монахов был не рад такому странному пробуждению и теперь хмуро поглядывал на всех участников «любовного» треугольника, желая как можно скорее оказаться где-нибудь в другом месте. Выбирать особо было не из чего, разве что отправиться на водные процедуры, предлагая своему другу самому во всем разобраться.
Взяв с собой полотенце и принадлежности для умывания, Женя вышел во двор, который еще ночью омыл летний дождь.
— Амур, мать его! Ни дня без шекспировской трагедии!
Так, время от времени хмурясь и что-то бурча себе под нос, Евгений завершил все свои дела. Решив не торопиться с возвращением в комнату, поскольку чувствовал Женя себя там мягко говоря неловко, москвич в прошлом, а ныне просто метек, не спеша осматривал двор, отметая сразу несколько идей. Несомненно, он был рад тому, что Боголюбов нашелся, но предпочел бы узнать об этом как-нибудь иначе.
Итак, вместо того чтобы вернуться в комнату, Монахов решил отправиться в сторону одной из колонн перистиля, позади которой, неподалеку от входной двери, он увидел нишу с обустроенной в ней алтарем для подношений Гермесу.
Подобное расположение алтаря считалось у эллинов традиционным, поскольку Гермес с незапамятных времен считался хранителем дома от воров.
Эта «встреча» не сильно обрадовала Евгения, но что-то заставило его задержаться тут чуть подольше, глядя на статую с едва скрываемым раздражением.
Закрыв глаза, он прислушался к своим ощущениям. Поначалу Жене казалось, что его раздражает их внезапное и вынужденное пребывание в чужом и не сильно дружелюбном для них мире, но, подумав немного, Монахов понял, что дело было не в этом.
Всякий раз, когда Евгений вспоминал разговор двух братьев при встрече у болот Лерны, а также взгляд Гермеса, который тот бросал на Загрея — его явное стремление не просто завладеть вниманием последнего, но и заставить остаться — то чувствовал поднимающуюся из глубин его души волну раздражения.
В очередной раз прокручивая все это у себя в голове, Женя не сдержался:
— Ты мне очень не нравишься. Может, ты и Бог, но сволочь та еще.
— Это у нас взаимно, — вкрадчивый мужской голос, неожиданно раздавшийся над самым ухом Монахова, заставил того подпрыгнуть на месте.
— Твою ж мать! Какого хрена, Гермес?! — Женя ненадолго закрыл глаза, успокаивая расшалившееся сердце.
Проморгавшись, он внимательно посмотрел на олимпийца, стремясь поскорее закончить разговор. Однако, последующие ответы заставили его передумать.
— Если ты ищешь Шутова, то его тут нет. Он... — немного помявшись, Евгений закончил: — Его схватила стража басилевса.
— Да неужели? — приподняв уголки губ и ответив Монахову тем же взглядом, которым тот наградил его минутой назад, Гермес сложил на груди руки и продолжил: — Я знаю. Как и то, что Дионис сильно ранен, но, несмотря на это, мой глупый брат не желает воспользоваться своей силой, чтобы спастись.
— Почему? — Евгений не понимал причин такого упрямства. Ему оставалось лишь хмуриться.
— Этого я сказать не могу.
— Или не хочешь? Хорошо. Тогда скажи, насколько все серьезно?
— Тебе какую версию? Ту, что мой брат просил вам передать или ту, которая описывает действительное положение дел? — вопрос был скорее риторическим.
Казалось, что в эту минуту Гермес забавлялся над Евгением, но глаза его оставались холодны.
Внимательно глядя на Бога торговли, Женя скорее констатировал, чем спрашивал:
— Раз ты здесь, то у тебя на это свои причины, как и у меня просить тебя сейчас об одолжении.
Эти слова не сильно удивили олимпийца, привыкшего к сделкам как с Богами, так и с людьми. Но именно эта сделка сейчас сулила ему определенную выгоду, и даже не одну. Правда, Гермес не был уверен, что этот несколько нерасторопный с виду человек не испортит его план, рискнув всем, что так долго готовил Бог хитрости. И поэтому на такой случай у Гермеса был припасен запасной вариант.
— Просьбу? — рассмеявшись, сын Зевса и Майи обнажил в улыбке ровные, белоснежные зубы. — А вот это уже интересно. Желание за желание?
— Да, — сейчас во взгляде Монахова читалась непоколебимая решительность.
— Хорошо, — кивнув, Гермес вернул себе серьезное выражение лица. — Но не проси меня вызволять его из плена.
— Тогда дай мне возможность попасть в дом басилевса с чем-то, что сможет помочь твоему брату, но так, чтобы меня не узнали. Дай мне на это примерно час.
— С чего ты решил, что я это могу?
— Я знаю, что вы, Боги, умеете принимать любые обличия и, судя по истории с Одиссеем, можете делать людей неузнаваемыми даже для самых близких. Так помоги! Если не мне, то хотя бы Дионису.
— Хм...
Обойдя Евгения по часовой стрелке, Гермес встал напротив него и, подумав, кивнул:
— Я согласен. Но свое желание я озвучу позже. И — да, когда увидишь моего брата, постарайся убедить его не упрямиться, а воспользоваться своими силами.
— Договорились, — Женя был как никогда рад найденному решению, вместе с тем понимая, чем он при этом рискует. — Что я должен буду сделать?
— Я перенесу тебя в дом Фидиакиса, под обличием лечащего врача их семьи. Его зовут Георгакис. Не бойся, какое-то время настоящий доктор будет вне досягаемости и не сможет тебе помешать. А что до тебя — запомни: ты ничего не должен есть или пить в том доме, пока действует эта магия. Все, что ты можешь сделать, так это постараться убедить архонта в том, что тебе необходимо поучаствовать в лечении этого пациента.
— А лекарства?
— Я передам тебе кое-что из личных запасов Асклепия. Конечно, слишком быстрое излечение вызовет много вопросов, поэтому то, что я тебе дам — поможет Дионису в его нынешнем положении, но не быстро.
— Понял, — сосредоточенно слушая каждое слово, Евгений кивал, боясь, что его «благодетель» передумает.
Когда же Гермес закончил давать советы, Монахов немного расслабился.
— Я хотел сказать... спасибо. Ты...
— Думаешь я делаю это ради тебя?! — раздосадованный олимпиец ответил Жене так резко, что заставил Монахова вновь нахмуриться. — Если с благодарностями покончено, то нам пора. Возьми меня за руку... и вот еще что... постарайся вести себя как можно естественнее, когда окажешься в доме архонта.
Монахова не нужно было просить дважды. Он посильнее обхватил ладонь Гермеса своей, чем вызвал у того гримасу едва скрываемого отвращения.
Уже в следующую секунду Евгений обнаружил, что стоит перед домом басилевса. Выглядел он при этом как хорошо одетый, низкорослый пятидесятилетний эллин, с длинными волнистыми каштановыми волосами, доходящими ему до плеч и ухоженной бородой. В руках у него был чемоданчик, перевязанный кожаными ремешками.
Через минуту навстречу к Жене вышел слуга лет двадцати и, приветливо улыбаясь, спросил:
— Харэ, господин Георгакис. Вы к господину Аниту?
На какое-то время Евгений стушевался, думая об ответе. Все произошло так быстро, что не могло не выбить его из колеи. К тому же, не привыкший в такого рода перемещениям Монахов чувствовал легкое головокружение.
Молчание затянулось.
Понемногу слуга стал бросать на целителя удивленные и вместе с тем настороженные взгляды.
Понимая, как все это выглядит, Женя растерянно огляделся по сторонам, будто кого-то искал. Вспомнив, ради кого тут находится, Евгений тряхнул головой, почесал щеку и, собравшись, быстро нашелся с ответом.
— Ах, да... Харэ, юноша. Я пришел к архонту с хорошими новостями. Правда, пришлось повозиться прошлой ночью. Видимо, это и сказалось на моем внимании.
— Я Вас понимаю, — улыбка на лице парня стала еще шире. Он, поклонившись, посторонился, пропуская посетителя вперед. — Проходите, а я пока сообщу о Вашем приходе хозяину. Кажется, он еще дома.
«А лучше бы нет... — чувствуя подступающую злость, Евгений сделал глубокий вдох, а затем и выдох. «Так, Женя, ты сейчас спокойно с ним пообщаешься. Помни, твоя главная цель — не он, а встреча с Шутовым. Что бы этот ублюдок ни говорил, держи себя в руках».
Недавний разговор с Леонидом отчетливо встал перед его глазами. В эту секунду даже злость, копившаяся в душе, отступила перед охватившим Монахова отчаянием.
«Если есть хоть малейший шанс переубедить Шутова, нужно постараться» - подумал он.
В этот момент слуга вернулся в сопровождении помощника басилевса. Старик поздоровался с гостем традиционным приветствием, кивком головы отпуская прислужника.
— Мы не ждали Вас так рано, уважаемый Георгакис.
Припоминая манеру разговоров, свидетелем которых он был вот уже третий день, Монахов постарался придать себе сосредоточенно-глубокомысленный вид:
— Что ж... Боги благосклонны к нашему басилевсу. Этой ночью меня посетила прекрасная идея, которая, я уверен, поможет Вашему хозяину в его деле.
— Если все так, говорит ли это о том, уважаемый Георгакис, что сами олимпийцы на стороне верховного жреца? — довольно улыбаясь, Автоном рассматривал посетителя цепким взглядом внимательных глаз.
Однако Евгений не успел ответить, поскольку до слуха говорящих неожиданно донесся мужской голос, полный внутреннего превосходства.
— Мой слуга Автоном, как всегда, прозорливее своего хозяина.
Первым на слова Фидиакиса-старшего отреагировал помощник. Поклонившись и больше не задерживая «врача», он проводил его и басилевса в ойкос, а сам бесшумно исчез, закрыв за собой двери.
Монахов, не привыкший к подобному подобострастному общению, раздумывал, как поступил бы сам Георгакис.
Решив, что уважаемая должность врача вполне могла возвысить того в глазах обывателей, Евгений постарался придать себе вид несколько отстраненный, но так, чтобы это не выглядело слишком высокомерно.
— Да благословят Боги царя-архонта и его дом, не лишая его изобилия.
Произнеся приветствие и огладив бороду, «асклепиад» сделал вид, что поправляет чемоданчик, а следом и одежду.
— Если уважаемый господин Фидиакис позволит, я бы хотел осмотреть арестанта.
— Не вижу причин для отказа своему личному лечащему врачу, однако я не припомню, чтобы посылал за тобой. Если только... — басилевс решил, что это мог быть его сын, однако быстро отмел такую вероятность в сторону.
— Если только? — Монахов занервничал, но старался не подавать вида. Его предыдущая работа юристом научила его не только выдержке, но и терпению.
— Хм... Не столь важно. Меня интересует, как ты собираешься его лечить? И почему именно сейчас? — Анит Фидиакис был от рождения человеком недоверчивым и мнимым и любое событие, не согласованное с ним лично, вызывало в нем паранойю.
— Я слышал, что близится день суда над разведчиками царя Спарты. А Ваш подозреваемый так и не поднялся с постели. Думаю, если он явится на слушание в таком виде, у стороны истца могут возникнут проблемы. Я хотел всего лишь пресечь вероятность срыва слушания.
Не давая эллину возможности вставить слово, Евгений спросил:
— Скажите, кто-нибудь уже занимался его лечением?
Застигнутый врасплох басилевс ответил не сразу. По его недовольному лицу пробежала судорога. В такие моменты он чувствовал себя спокойнее, когда рядом находился его верный слуга, знавший характер своего господина и все подробности происходящего в его доме.
— Да, я что-то такое припоминаю. Не так давно нам пришлось вызвать другого врача, поскольку проблема не показалась мне такой уж сложной. Но это не помогло.
— Тогда мне тем более стоит осмотреть заключенного и как можно скорее. Господину известны мои таланты.
Монахов откровенно импровизировал, играя на тщеславии хозяина дома, располагающего только самым лучшим во всем полисе, включая обслугу. Женя надеялся, что репутация Георгакиса сыграет ему на руку.
— Узнаю своего дорого асклепиада, — хмыкнув, архонт, наконец, кивнул. — Что ж, хорошо. В прошлом ты неоднократно доказывал свою верность. Надеюсь, ты сможешь помочь этому заключенному. Но если ему станет хуже — ты ответишь передо мной лично.
Фраза была сказана с таким нажимом, что Евгений понял: в исполнении угроз Аниту нет равных.
— К сожалению, мне пора идти, но, если тебе что-то потребуется, прошу, обращайся к моему помощнику.
— Благодарю, господин.
Этот разговор был неприятен Жене, который, конечно же, не желал вести с продажной триполийской сволочью никаких дел. Все, чего сейчас хотел Монахов, так это выбить признание и у отца, и у сына, унося Шутова с собой как можно дальше.
Стоило басилевсу отвернуться, как лицо Евгения исказила гримаса отвращения. Он поморщился, словно этот разговор доставлял ему физическую боль, но быстро взял себя в руки.
Через секунду к ним подошел мальчишка-раб и, непрестанно кланяясь, сопроводил гостя к пленнику.
Оставшись, наконец, в одиночестве, Монахов почувствовал, что нервничает, но уже по другой причине.
Понимая, что вскоре увидит Петю, Женя растерялся. Чтобы успокоиться, он сделал еще один глубокий вдох, выдох и, переступив порог комнаты, осмотрелся.
Хоть за окном и было раннее утро, в помещении будто сгустились сумерки. Свет сюда проникал плохо, а свежий воздух попадал лишь из полузакрытого створками окна.
С тяжелым сердцем Женя сокращал разделяющее их с Петром пространство не зная, что он чувствует больше — сожаление или радость.
Когда же Евгений подошел ближе, то застыл в ужасе.
Лицо Пети покрывала почти мертвенная бледность. Шутов лежал с закрытыми глазами, вытянувшись на кое-как сложенных шкурах, на кушетке, которая при ближайшем рассмотрении оказалась большим сундуком, стоявшим у маленького окна.
Именно эту комнату и этот сундук увидел во сне Евгений.
Впору было удивляться, но события последних дней убедили его в том, что этому тоже найдется объяснение, пусть и не сразу.
Сейчас Петр тяжело дышал и, несмотря на отсутствие яркого света в комнате, можно было разглядеть его мокрое от пота лицо.
Женя осторожно прикоснулся к разорванному хитону, не понимая, до какой степени нужно было ненавидеть человека, чтобы так сильно его ранить.
Следы засохшей крови на спутанных волосах, осунувшееся лицо и темнеющий на скуле синяк вкупе с багровеющими, кровавыми порезами создавали жуткое впечатление, которое усугубляла забинтованная кровоточащая рана на плече.
Монахов наклонился чуть ниже и вдруг заметил еще кое-что. На шее у Петра виднелось несколько темно-багровых синяков, которые при ближайшем рассмотрении оказались засосами с характерными следами от человеческих зубов.
От увиденного Женю затошнило, а перед глазами все поплыло.
Конечно, он понимал, что пытался сделать с Петей его палач, но не знал, как далеко тот мог зайти. Воображение в красках рисовало Монахову ужасающие картины насилия, от которых все внутри обрывалось.
Теряясь в догадках, Евгений стал проклинать и Гермеса, вернувшего Шутова назад в их мир, и встречу с Хтонайосом в лесу, и то факт, что сам Женя не настоял на том, чтобы пойти в дом архонта вместе с Петром.
Монахов в бессилии сжимал кулаки, не замечая, как его бледное лицо вдруг исказилось от ярости.
Он уже готов был отправиться на поиски басилевса и его сына, как вспомнил последние слова Гермеса, которые услышал, прежде чем попал сюда: «Постарайся вести себя как можно естественнее, когда окажешься доме архонта».
— Да... все так... — тот, кто был действительно важен для Евгения, сейчас лежал перед ним и не приходил в сознание.
— Шутов! Петр! — позвал его Женя, но тот не отреагировал ни на одно обращение и было не понятно, спит он или находится в бессознании.
— Загрей!
Это подействовало почти сразу. Пленник застонал, однако глаз не открыл. Впрочем, даже эта небольшая ответная реакция обрадовало Евгения.
— Ты же не можешь умереть, верно? — не понятно к кому именно обращался Женя и кого пытался убедить, но это было не важно. Все, что было нужно в данную минуту — это постараться как можно быстрее обработать раны Шутова, по возможности сделав так, чтобы привести его в чувство.
— Для начала промоем твои раны, хорошо?
Монахов быстро окликнул ожидавшего за пологом раба и дал ему указания.
Мальчишка оказался расторопным. Спустя пару минут он принес Жене две чаши с чистой водой, губку и ткани, а после вновь отправился сторожить вход.
Времени оставалось все меньше и нужно было торопиться. Присев на сундук, Монахов ненадолго замялся, лихорадочно придумывая достойное оправдание своим действиям, затем, обругав самого себя за излишнюю мнительность, стал раздевать Шутова, аккуратно высвобождая его из хитона и одновременно снимая повязки. Он не мог не заметить, как и без того хрупкое тело Пети теперь казалось почти прозрачным.
Женя продолжал мучиться в догадках, как далеко мог зайти Хтонайос в стремлении причинить вред пленнику. Не имея опыта в подобных делах, он не знал, как должен поступить.
Вымыв руки в одной чаше, Евгений смочил тряпку в чистой воде из второй и стал смывать пот и кровь с исхудавшего тела Пети.
Он аккуратно приподнимал Шутова, когда требовалось дотянуться до ран на боку, передвигал его руки и ноги, очищая их водой, и тщательно обрабатывал кожу вокруг ран.
— Прости меня, я должен был пойти с тобой. Если бы я знал, что все так обернется... — проглотив ком в горле, Монахов ненадолго замолчал, но ни на секунду не остановился, помня о времени.
Теперь следовало смазать раны Петра заживляющей мазью, которую передал ему Гермес, а после перевязать особо глубокие порезы чистыми «бинтами». Тишина в комнате давила на уши, не давая избавиться от слишком навязчивых мрачных мыслей.
— Шутов, сейчас я обработаю твои раны мазью. Мне ее передал твой брат. Наверное, немного пощиплет, но ты же потерпишь, да?
Монахов не знал, зачем он общался с тем, кто не мог сейчас ему ответить. Должно быть, ведя этот диалог, ему начинало казаться, что Шутов просто молча его слушает и ответит Жене, когда посчитает нужным.
— Почему бы тебе не открыть глаза, м? — прижав к кровоточащему порезу смоченную в воде тряпку, от отложил ее в сторону.
— А хотя, знаешь... лучше тебе этого не слышать. Иначе я не смогу сказать все, что думаю, — Женя провел смазанными мазью подушечками пальцев по ссадинам Пети, аккуратно втирая ее в кожу.
— Знаешь, Шутов, ты меня бесишь. Бесишь настолько, что хочется сгрести тебя в охапку, стукнуть об стену, а потом еще пару раз, но уже по башке, связать тебя, куска идиота, к которому приключения липнут, как мухи на варенье, и не отпускать до самого... куда бы там мы не собирались.
Увлекшись перечислением всего того, что он бы хотел сделать с Петром, Евгений не заметил, что тот уже не дышит с едва различимым хрипом и не стонет, стоит Монахову притронуться к какой-то из ран.
Подняв глаза выше, юрист, администратор, а теперь еще и «врач» по совместительству столкнулся с несколько затуманенным, но все же осмысленным взглядом своего коллеги.
Сердце Жени пропустило удар.
Прочистив горло, Монахов нарочито тщательно рассмотрел след от кнута на предплечье Шутова.
— Хм... Так куда там мы собирались? — спросил он.
— В... Ахеронт, — едва слышно ответил Петя.
— Да, именно так, в Ахеронт, — постаравшись справиться со смущением и радостью, накрывшей его с головы до ног, Монахов продолжил наносить целебную мазь.
Петр отчего-то тоже несколько стушевался. Проследив взглядом за движением слегка подрагивающих от волнения Жениных пальцев, какое-то время сын Зевса и Персефоны просто молчал.
Так продолжалось несколько минут, пока Шутов, облизав пересохшие губы, скорее прохрипел, чем спросил:
— Как ты тут... оказался?
— Одна крылатая сволочь помогла.
Покраснев, Монахов ненадолго сосредоточился на ране на шее олимпийца. Затем вдруг о чем-то вспомнив, он с удивлением уставился на «пациента».
— Ты видишь меня через этот мираж?!
— Конечно. Это действует лишь на людей... да и то не на всех, — сын Зевса сделал небольшую паузу и продолжил: — Некоторые жрецы, а в особенности маги, способны видеть за оболочкой.
Только сейчас поняв, что Петр, должно быть, страдает от жажды, Монахов отложил в сторону мазь, дотянулся до кувшина и, налив в чашу колодезную воду, помог своему пациенту приподняться. Он проследил, чтобы Шутов не подавился, и когда тот допил, отложил чашу в сторону.
Утолив жажду, Загрей вновь лег на шкуры. Его дыхание, лишенное хрипов, и вернувшийся на щеки румянец говорили о том, что ему становится лучше.
Пока Петя пил, Монахов пытался собраться с мыслями для важного вопроса. Будто бы нарочно ему вновь и вновь попадались на глаза те самые засосы, которые Евгений увидел на Шутове в самом начале.
Смущаясь и злясь, Женя все же решился спросить, боясь услышать ответ. Внутренне он уже готовился к самому худшему.
— Это сделал он?
Шутов прекрасно понял, о ком идет речь, но предпочел промолчать. Однако и этого было достаточно, чтобы Евгений и сам все понял. Его лицо побледнело, а на скулах заходили желваки. Живо представляя себе эту картину, Женя вздрогнул и зло огляделся вокруг, словно ища виновника содеянного. В его серых глазах зажглась ненависть.
— Что он с тобой сделал? Он... Он тебя... — Монахов так и не смог закончить предложение.
— Он не сделал того, о чем ты подумал. Он бы и не смог. Брат бы не позволил, — было не понятно, на кого именно злился Шутов — на Монахова или Фидиакиса-младшего.
Решив больше не продолжать эту тему, Петр отвернулся к стене.
А Евгений, услышав ответ на свой вопрос, с облегчением выдохнул, почувствовав, как груз, до того сидевший на его плечах, вдруг оказался сброшен чьей-то невидимой рукой.
Повисшее в комнате неловкое молчание прервал сам Дионис:
— Я хотел сказать, что догадываюсь, почему Гермес помог тебе сюда пробраться. Но передай моему брату, что я не пойду на это, — сказанное было произнесено с таким упрямством, что Евгению стало понятно — Шутова не переубедить.
— Но...
— Нет. Ты не знаешь, о чем просишь. Спасибо тебе за то, что ты, рискуя собой помог мне, но, прошу тебя, уходи. Пока есть шанс изменить ход суда самостоятельно, я постараюсь...
— Ты?! Ты постараешься?! — пристально глядя Петру глаза и чувствуя подступающую к горлу злость, Евгений ненадолго зажмурился. — Хорошо, ладно...я тебя услышал.
Проглотив подступивший к горлу ком, и борясь с обидой, Женя еще раз напоследок тщательно осмотрел обработанные раны на теле Диониса.
Убедившись, что он сделал все, что планировал, Монахов медленно отстранился от раненого, и, не скрывая тревоги, досадливо поморщился:
— Мне пора уходить. А ты... мы...
Женя не успел договорить, потому что Петр схватил его за руку и проникновенно посмотрел ему в глаза. У Шутова был вопрос, на который он хотел получить ответ, прежде чем они попрощаются.
— Где вы сейчас? С вами все в порядке? — они оба с нарастающей тревогой смотрели друг на друга, понимая, что времени почти не осталось.
— Шутов, мне правда пора уходить.
Моргнув, Монахов, наконец, разорвал зрительный контакт, неловко высвободив руку из захвата Пети. Он продолжал чувствовать на ней тепло от его прикосновения, непроизвольно коснувшись пальцами этого места.
— Не волнуйся, мы в порядке...
Подойдя к выходу, «асклепиад» перехватил поудобнее свой чемоданчик и, постаравшись говорить по возможности спокойно, добавил:
— Мы нашли, где укрыться, к тому же врачебные навыки Андрея помогли нам отыскать союзников. Я бы хотел сказать больше, но пока не могу. Не...
— Прости меня, — тихое извинение Шутова привело Евгения, уже готового выйти за порог, в замешательство.
— Тебе не за что извиняться. Ты ведь не хотел возвращаться, — больше не теряя ни минуты, Монахов кивнул на прощание и поспешил в сторону ожидавшего его мальчишки.
— Не хотел? Я в этом не уверен... — ничего более не говоря, пленник откинул голову назад и, созерцая потолок, впал в глубокую задумчивость, понемногу успокаивая свое дыхание.
Стараясь не создавать лишнего шума, Евгений попросил раба проводить его к выходу, сославшись на важные дела. Он почти прошел весь перистиль, как услышал окликнувший его мужской голос. К сожалению, этот голос с нотками высокомерия был ему хорошо знаком.
— Георгакис!
Мышцы на спине Монахова застыли так, словно ледяные шипы пробежались вдоль всего его позвоночника. Весь он на какое-то время превратился в статую. Одеревеневшая шея не поворачивалась, а ноги будто бы превратились в камень.
Не получив желаемой реакции, сын архонта, а это был именно он, позвал «врача» во второй раз:
— Георгакис!!!
Понимая, что игнорирование такого человека слишком опасно, псевдо-асклепиад нацепил на лицо виноватое выражение, отчего в уголках его губ появились характерные морщины. Медленно обернувшись к Хтонайосу, «целитель» по-стариковски пожевал губами и расплылся в слишком уж дружелюбной улыбке. Переступая с ноги на ногу и оглаживая свою и без того ухоженную бороду, гость сделал вид, что задумался и оттого не услышал, что его позвали.
— Прошу простить старика, — прочистив горло, Женя неопределенно пожал плечами. — Сегодня я еще не спал, поскольку был занят изготовлением чудодейственной мази для пациента. Должно быть, это повлияло на мой слух.
— Мази? — Хтонайос с недоверием осмотрел посетителя с головы до ног, затем подал знак рукой своему телохранителю и, дождавшись, пока тот выхватит у врача его чемоданчик, с нетерпением протянул руку.
— Да, все так. Господин Анит в курсе и сам дал распоряжение, — не поднимая глаз, Евгений спрятал кулаки за складками одежды.
Он опасался, что, не сдержавшись, ненароком выдаст себя, а потому со всей старательностью напускал на себя почтительность.
Между тем главарь разбойников с подозрением рассматривал содержимое чемоданчика, тщательно проверяя каждую закупоренную стеклянную бутылочку с мазью.
— На Вашем месте я бы не делал этого, — «Георгакис» ненадолго поднял глаза, а затем перевел взгляд на чемоданчик.
— Ты мне указываешь?! — Хтонайос со злостью прошипел ругательство и сделал угрожающий шаг навстречу Монахову. Этот шаг тут же повторил за хозяином и его телохранитель, схватившись за рукоять меча.
— Нет, господин. Как бы я посмел? Но я полагаю, что некоторые травы и мази могут Вам навредить. Как врач, я лишь забочусь о Вашем здоровье.
— Хм..., — фыркнув, но ни слова больше не говоря, с выражением брезгливости на лице, скрывающее опасение за свое здоровье, Полиен передал чемоданчик своему телохранителю, который вернул его «законному» владельцу.
Поправив складки на своем расшитом золотой вышивкой светло-зеленом гематии, Хтонайос важно вскинул голову и удалился, напоследок одарив посетителя полным отвращения, высокомерным взглядом. Он даже не поинтересовался у того о самочувствии пациента, решив, что с этим прекрасно справятся и слуги.
Вообще, в последнее время, мысли сына басилевса странным образом концентрировались на чем угодно, но только не на Петре. Даже когда он направлялся к тому в комнату с целью увидеться, что-то в доме моментально вызывало в нем живой интерес и тогда он бросал свою попытку на полпути.
Видя, что его наконец оставили в покое, Монахов облегченно выдохнул и в сопровождении мальчишки-раба направился в сторону ворот, за которыми располагалась улица. Однако стоило Полиену скрыться за поворотом, как дорогу Евгению перегородил старый помощник Анита по имени Автоном.
— Вы уже уходите?
Время пребывания Жени под видом врача было уже почти на исходе. Это означало, что в любую минуту его могли раскрыть и убить, даже не доводя дело до суда. Подавив вздох отчаяния, Евгений перевел беспокойный взгляд на эллина.
— Да, я вынужден уйти так скоро, поскольку меня ждут дела. Я уже сделал все, чтобы ваш пленник смог поправиться к началу суда, но у меня еще остались вопросы к поставщику целебных трав.
— Да-да, я уже проведал этого юношу и смог убедиться лично, что ему стало лучше. Вы славно потрудились, господин Георгакис. И с нашей стороны было бы верхом грубости не предложить Вам хотя бы вина перед уходом, — протягивая гостю чашу, старик внимательно смотрел на знакомого ему асклепиада, не понимая, что же его настораживает. — Не волнуйтесь, вино разбавлено и не затуманит разума.
«Не волнуйтесь?! Сволочь подхалимная, много ли ты знаешь о волнении?»
Монахов понимал, что если он станет раздумывать над угощением слишком долго, то это вызовет еще большее подозрение со стороны слуги. Он решил сделать вид, что с благодарностью забирает чашу из рук помощника верховного жреца, чтобы после нечаянно ее уронить. Это было рискованно, но в данной ситуации выбор был невелик.
Вдруг во двор, где стояли все участники этого действия, влетели три большие черные птицы, в которых без труда можно было узнать ворон. Они сели на крышу перистиля, окружающего дом и, казалось, приступили к совещанию, смысл которого был понятен только им.
Как и все эллины, Автоном отличался особым отношением к тому, что люди называли знаками Судьбы. Подобные внезапные ситуации, вплетающиеся в повседневность любого горожанина, вызывали суеверный страх, если не ужас. Что, в свою очередь, создавало в местных жителях уверенность в том, что этими голосами и образами с ними говорят Боги Олимпа.
Возникшая заминка была как нельзя кстати в сложившейся ситуации, однако помогло Монахову не это.
Вслед за птицами со стороны ворот появилось два хорош одетых посетителя.
— Мы снова встретились с Вами, уважаемый Автоном! — сказал, приближаясь, иерей-асклепиад, жрец храма Асклепия, в задачи которого входила забота о священных предметах.
Вслед за ним шел иеропей храма Гермеса — лицо, занимавшее административную должность при храме.
Старик, которого так некстати прервали, сперва раздосадовано обернулся, а затем, когда понял, кто перед ним, с уважением быстро склонил голову, чуть не пролив при этом вино.
— Харе, уважаемым глашатаям воли Богов Олимпа. Желаю здравствовать иерею храма великого Асклепия и иеропею Триждывеличайшего Гермеса.
— Ах, дорогой друг, твои речи как всегда приятны, а обходительность не знает границ! — один из высоких мужчин, тот, что выглядел чуть постарше, бросил быстрый взгляд на Монахова, чем заставил его лоб покрыться испариной.
«Некоторые сильные жрецы и жрицы способны видеть за оболочкой» — вспомнил Евгений слова Шутова, когда они обсуждали колдовские чары Гермеса.
«Некоторые... но, может, на них это не распространяется?» — с надеждой подумал Женя.
Между тем тот, кого слуга назвал иереем, вновь обратился внимание на Монахова, дружелюбно тому улыбаясь.
— Георгакис, слышал ты нашел чудодейственное решение для одного из своих пациентов? — говоря это, он незаметно заслонил собой Женю от цепкого взгляда пожилого слуги.
— Хм... Да, все так. Но я уже использовал его на бедняге, которому сильно досталось. Кажется, ему уже лучше.
— Никогда не сомневался в твоем таланте, мой уважаемый брат. Твоя репутация прекрасного врача опережает время. Ты так велик и умен! Позволь же Зотикосу выпить за твое здоровье! Тем более и вино так предупредительно оказалось поблизости!
С этими словами жрец быстро забрал чашу из рук ничего не понимающего Автонома и, придав себе торжественный вид, стал пить напиток большими глотками. Выпив все до капли, Зотикас довольно облизал губы.
— Но, вижу, ты спешишь. Не станем тебя больше задерживать. Надеюсь увидеть тебя вскоре на Подношении, — красноречивый взгляд, который незнакомец бросил в сторону ворот говорил сам за себя.
Автоном хотел было возразить, но его отвлек слуга, который зашептал ему что-то на ухо. Старик сердито дернул плечом, чем насторожил Евгения. Но Монахов напрасно переживал. К радости «асклепиада», новость касалась не его, а Леонида. Однако сама тема обсуждения так и осталась для всех тайной за семью печатями.
С раздражением и несколько демонстративно покосившись на Евгения, Автоном коротко поклонился всем присутствующим и быстрым шагом удалился прочь. Мальчишка, до этого стоящий от мужчин на почтительном отдалении, побежал следом за своим хозяином.
Женя понял, что должен убираться из дома басилевса как можно скорее, пока кто-нибудь еще не решил задержать его перед самыми воротами, но любопытство толкало его задать жрецам один короткий вопрос:
— Почему?
Зотикас хмыкнул и с лукавой улыбкой посмотрел на Монахова.
Второй гость, до того молчаливо слушавший их разговор, поднял руку и показал на ворон, сидевших на крыше:
— Кто мы такие, чтобы мешать воле Богов исполниться? Помним мы о наказании, если нарушит человек своими дурными делами волю Богов, воспитывая подобное и в детях. Не уйдет он тогда от не знающих пощады Богинь мщения.
Эту полную одухотворенного величия речь Агна прервал его ухмыляющийся путник:
— Нас послали на подстраховку. Теперь мы видим, что она действительно понадобилась. Но мой друг прав — в волю Богов да не вмешается человек!
Договорив, Зотикос подтолкнул Евгения к воротам, почти выталкивая его за порог.
Делая шаг к выходу, Монахов почувствовал, как меняется весь его облик. Уже через секунду он оказался напротив статуи Гермеса во дворе дома Бикасов, однако самого олимпийца поблизости, конечно же, уже не было.