Экстра. Глава 35
Иасий, не без труда взобрался на высокий холм, с которого Триполица была видна как на ладони.
К концу ночи небо над городом окончательно прояснилось, и убывающая луна опустилась к горизонту. Заря окрасила его розовым светом, но звезды еще ярко горели на синем бархате небесной тверди.
Над полисом разнесся первый крик петуха, оповещая горожан о наступлении нового дня.
Несмотря на открывающийся с холма вид, красота этого места не трогала колдуна. С усмешкой полной горечи, маг размышлял о том, как мир, почитающий Богов Олимпа, прекрасных нимф, что живут в морях и рощах, а также легендарных героев, уже мало помнил о демонические существах, живших на горе Ида задолго до появления человека.
Когда Гея рождала Зевса, ее муки были так сильны, что от боли вдавила она пальцы обоих рук в землю. Из-под ее пальцев выросли дактили. Пять братьев и пять сестер. Их сверхъестественные способности, знание магии, врачевания и кузнечного дела приводили в изумление первых людей.
Позже, его сестры поселились в Самофракии, удивляя всех вокруг своими магическими способностями. Впоследствии именно они стали первыми учителями Орфея. Братья же дактили занялись жречеством у Богини Геи, живя какое-то время на Крите. По мере взросления бога-громовержца, они охраняли его колыбель от посягательств Кроноса. Но это было так давно, что прошлое теперь казалось как бы задернутым пеленою тумана забытья.
Иасий вдохнул полной грудью знакомый свежий запах утра после дождя, непроизвольно, но нежно касаясь золотого полого кулона, висящего на его шее. Он невидяще смотрел на просыпающийся внизу город, обдумывая свои дальнейшие шаги.
Влажная трава с крупными каплями росы блестела и переливалась в лунном свете, отражая ало-пурпурное сияние. На первый взгляд могло показаться, что в воздухе, словно бы наполненном умиротворением, царила безмятежность, однако колдун понимал, что это кажущаяся иллюзия покоя, перед предстоящей бурей.
Сев на валун, сын великой Богини Геи устало вздохнул. Наклонившись чуть ниже, он сорвал у ног молодую травинку и поднес ее к глазам. Его мысли унеслись во времена, когда он впервые искренне полюбил.
Избранницей Иасия тогда стала прекрасная дочь тиринфского царя Алкея — Анаксо.
Их встреча состоялась на городском празднике посвященном Дионису. В конце марта улицы Тиринфа пестрели от обилия ярких флагов, лент и букетов цветов. Повсюду была слышна музыка, горловые выкрики, фривольные шутки и вторящий им смех празднующих горожан.
В те времена агора еще не соседствовала с рыночной площадью. Это место отводилось для проведения состязаний между ораторами, поэтами, актерами и музыкантами. Шествие ряженых эллинов в маскарадных костюмах становилось достоянием Дионисии на протяжении всех восьми дней.
Сам город был крепостью для защиты Микинес со стороны моря и изначально располагался на холме, но со временем население Тиринфа переселилось на равнину в низовье.
Городом тогда правил тиринфский царь Алкей, старший сын Персея и Андромеды. От брака с дочерью Пелопа, Астидамией, у него родилась златокудрая дочь Анаксо и сын Амфитрион.
Девочка росла любознательной и резвой. И глядя на ее неутомимый характер, все вокруг пророчили ей прекрасное будущее в качестве царицы Микинес. Два раза в год она по традиции посещала празднование, посвященное Богу Дионису, водя веселые хороводы со своими подружками.
Шло время, Анаксо все больше расцветала, превращаясь в красавицу.
На очередном праздновании, утомленная от танцев и суеты, дочь царя Алкея решила отдохнуть под сенью деревьев, в обилии росших у одной из дорог, ведущих к крепости.
Впрочем, эта же мысль пришла и одному дактилю, которого звали Иасий. Не очень любивший увеселительные празднества, но по наставлению братьев шедший на них с видом смиренного послушания, тот часто прятался в таких вот уединенных местах.
Четвертый из братьев-чародеев и дочь царя Тиринфа быстро нашли общий язык, жадно интересуясь мнением друг друга обо всем на свете, и при любой возможности стараясь провести время в совместных, не обременительных беседах.
С самой первой минуты влюбленные чувствовали душевное родство. Впрочем, поначалу никто из них не переходил грань дружеского общения, соблюдая принятые в обществе нормы. Однако, уже через месяц юная Анаксо и неопытный в любовных делах Иасий стали по настоящему близки.
Несмотря на охватившее ее чувство, рассудительная Анаксо боялась гнева отца и не признавалась тому в состоявшейся у нее связи. Делала она это из опасения навлечь на любимого неприятности. О любовных отношениях дактиля и царевны знала только ее преданная служанка, которая всячески скрывала положение своей госпожи, тщательно драпируя ее и без того умело скроенный гиматий.
Когда же о беременности узнал Иасий, то предложил любимой бежать с ним на гору Ида, уверяя Анаксо, что там они будут в безопасности. Не разделяя подобного оптимизма, девушка отказалась от перспективы бегства, боясь преследования со стороны отца и брата.
Вскоре, когда скрывать беременность уже было нельзя, дочь Алкея в сопровождении своей верной служанки удалилась в акрополь, что стоял в полутора километрах от самой крепости. Сославшись на то, что для процветания Тиринфа ей необходимо на время уйти в услужение великой Богине Гере, проводя все свое время в таинствах обрядов, девушка отправилась в храм, где пробыла три месяца.
В назначенный срок, жрицы Богини помогли царевне разрешиться от бремени и, спеленав младенца, показали его молодой матери. Бедняга же Иасий в этот самый момент не находил себе места, бегая от одной прихрамовой ступени к другой.
Боясь, что роды могли навредить возлюбленной, он то и дело интересовался ее состоянием.
Наконец новоиспеченному отцу разрешили взглянуть на младенца.
Радости его не было предела, ведь он так долго этого ждал. Держа на руках только что рожденного ребенка, Иасий светился от счастья. Но было и то, что в момент рождения сына колдун не мог не заметить.
С первым криком младенца в воздух поднялась стая ворон, чье карканье, словно бы предупреждая о чем-то, громко разнеслось по всей округе.
Невзирая на охватившее Иасия нехорошее предчувствие, он все же предпочел насладиться минутами семейного счастья, не делая попыток разузнать у оракула хоть что-нибудь о будущем ребенка.
Если бы и сейчас кто-нибудь спросил у дактиля, почему он предпочел откреститься от доказательств будущей трагедии, то сын Геи и теперь не нашелся бы с ответом. Должно быть, причиной всему была надежда, посещающая нас в тот момент, когда мы пытаемся обрести свое личное счастье. Подобная мимолетная слабость свойственна и людям и Богам и всем прочим созданиям на Земле, ведь в эти минуты мы не желаем связывать себя с уготованными нам ужасными событиями.
Благополучно разрешившись от бремени, молодая мать подозвала к себе одну из жриц с просьбой, чтобы та узнала у ее служанки последние новости из дворца.
В ожидании вестей, радостные родители решили назвать сына Александр. Но чем дольше тянулось их ожидание, тем отчетливее ощущались их тревоги.
Посовещавшись, оба они пришли к мнению, что новорожденного будет лучше на время отдать в семью знакомых виноделов, у которых не было своих детей. Влюбленные надеялись вернуться к сыну, как только отец Анаксо даст свое согласие на их брак.
Но время шло, а ситуация не менялась. Девушка возвратилась в отчий дом и какое-то время исправно отправляла тайные весточки со своей служанкой, но вскоре не стало и их. Дни потянулись за днями, а Иасию оставалось только гадать, что же произошло за стенами дворца и не забыла ли его возлюбленная.
Когда же пришло время выдавать дочь замуж, к ней посватался ее дядя Электрион. И этого Иасий стерпеть уже не мог. Придя во дворец, маг во всеуслышание сообщил о цели своего прихода, но это лишь усугубило его положение. Отсутствие высокого социального статуса и идеальных пропорций тела кандидата в мужья, которыми так гордились эллины, вызывали у присутствующих насмешку. Впрочем, никто не смел потешаться над дактилем в открытую, помятуя о его колдовских знаниях.
Несмотря на обстоятельства рождения колдуна, царь Тиринфа не хотел отдавать дочь за простого жреца, пусть и обладающего магическими знаниями. Весь вид Иасия вызывал в нем высокомерное отвращение, которое правитель Тиринфа старался скрыть за снисходительной улыбкой.
Юная Анаксо умоляла отца согласиться на ее выбор и тогда, на праздничном застолье, хитрый царь сделал вид, что согласился, но выдвинул одно единственное условие. Он предложил рыжекудрому дактилю выковать чашу из золота и серебра, которая была бы достойна самих олимпийцев.
Сидя на троне Алкей оглядел Иасия с головы до ног и, слащаво улыбаясь, произнес:
— Тебе как никому другому известно о том, что моя дочь достойна самого лучшего. Пусть ты и не царских кровей, но думаю, что и ты сможешь соответствовать высокому статусу моей дочери. Создай чашу, красоте которой позавидовал бы сам Гефест. И этим покажи себя лучшим среди кузнецов. Так ты докажешь, что достоин стать моим зятем.
Несчастный дактиль, отчаянно влюбленный в дочь царя, согласился на условия Алкея и выковал чашу из золота, серебра и драгоценных камней, объявив во всеуслышание о том, что в своем умении не уступает олимпийцу Гефесту.
Услышав эти слова, Бог огня так разгневался на несчастного кузнеца, что наслал на того проклятие, которое запечатывало его дар на долгие века.
По Тиринфу поползли слухи о том, что Иасий впал в немилость к самому Гефесту. Подобное отношение Бога ставило под угрозу не только союз двух влюбленных, но, как это порой бывало, и благополучие всего полиса.
Узнав об этом, под предлогом заботы о городе, довольный Алкей выдал свою дочь за Электриона, приходившегося тиринфскому царю родным братом.
Разлученная с Иасией, Анаксо стала оплакивать судьбу своего любимого, продолжая скрывать от семьи местонахождение своего сына. Впрочем, это все, что она сделала для него как мать.
Через год царица Микинес родила Электриону дочь Алкмену, ставшую впоследствии матерью Геракла, а позже и восемь прекрасных сыновей. Однако все они погибли, пытаясь отбить у телебоев, племени, обитавшем на острове Тафос, похищенные теми, при помощи колдовства, стада Электриона. Так, столкнув два враждующих между собой народа, маг Иасий отомстил семье тиринфского царя за оскорбление и потерянный дар.
Потерпев поражение и потеряв один из двух своих особых талантов, униженный дактиль не хотел возвращаться на гору Ида, зная, что станет ловить сочувствующие взгляды своих старших братьев. Вместо этого он предпочел проводить большую часть времени в попытках умилостивить Гефеста. Но все было напрасно.
Иногда же, когда Иасий возвращался в Микинес, он издалека наблюдал за тем, как растет его сын, с болью в сердце отмечая сходство мальчика с его светлокудрой матерью.
Несмотря на любовь к ребенку, тайны его рождения дактиль так и не раскрыл из опасения мести царствующей семьи тому, кто был ему дорог.
А сам город Микинес, вобравший как радостные, так и печальные воспоминания, приносил душе Иасия невыразимые страдания, отчего посещение знакомых ему виноградников, среди которых рос его сын, с каждым разом становилось все реже и реже.
***************
С момента рождения сына Анаксо и Иасия прошло девятнадцать лет.
Обычно в середине мая солнце Олимпоса уже согревало землю, но вода в море была еще прохладной.
Впрочем, в этом году все было иначе.
Весна в Микинесе, радовавшая дождями и свежестью всю первую половину, сейчас казалась невероятно жаркой и засушливой. Сквозь обожженные солнцем виноградники дактиль Иасий увидел знакомую узкую тропу, что вела к хижине. Чуть дальше, на некогда зеленом склоне виднелись ряды винограда, которые сейчас странным образом казались колдуну заброшенными.
Почувствовав тревогу, он быстро направился к дому винодела, которому много лет назад отдал на воспитание Александра, однако никого не нашел.
Только ближе к вечеру вернувшиеся соседи рассказали ему о приключившейся в этой семье днем ранее трагедии. Узнав о смерти своего единственного сына, Иасий был в ужасе. Он надеялся, что люди, рассказавшие ему об этом, ошибаются и речь идет о ком-то другом, однако быстро понял, что лишь понапрасну оттягивает момент скорбной встречи.
Не помня себя от горя, он отправился к месту, чем-то напоминающему склеп, в котором покоился Александр и уже оттуда взмолился к своей матери Гее с просьбой вернуть ему сына. Но все было напрасно.
Когда же, спустя время, Иасий узнал о некоторых подробностях смерти юноши, то решил для себя кто повинен в этой трагедии. С того дня колдун стал искал способ отомстить тому, кто, по его мнению, навлек на Александра смертельную опасность.
Со слезами на глазах отец омыл тело сына, а после забрал его с собой, не позволяя больше никому к нему прикоснуться. Сидя у искусно выполненного из черного мрамора высокого склепа, Иасий вдруг понял, каким глупцом он был, оплакивая потерю своего дара вместо того, чтобы быть рядом с тем, кто был ему дороже всего остального.
Несчастный отец думал о том, что в попытке уберечь мальчика, не позволяя себе приблизиться к нему из страха сделать его мишенью людского и божественного гнева, он все-таки не смог уберечь Александра от ужасного конца.
Колдун слишком поздно понял, что не лишение кузнечного дара сделало его по-настоящему несчастным, а потеря единственного родного ему существа.
За воспоминаниями давно минувших дней Иасий не заметил, как над Триполицей уже взошло солнце.
Стянув с головы черный капюшон, колдун посмотрел в ясное небо. Он уже давно обрел привычку носить длинный черный плащ, словно бы отгораживаясь от окружающего мира, в глубине души продолжая оплакивать свою невосполнимую потерю.
Прищурившись, маг заметил вдали пастухов, гнавших в сторону невысоких холмов стада овец, коз и коров. А солнце, словно бы отказываясь признавать его право на траур, разгоралось ярким пламенем в его рыже-рудых кудрях, в которых едва различимо поблескивали нити седины на висках. Лучи небесного светила пламенели в завитках длинных волос, короткой, ухоженной бороде и кустистых бровях. Несмотря на свой лучезарный вид, маленькие голубые глаза Иасия смотрели на мир с холодным пренебрежением.
Отгоняя тяжелые воспоминания, он с досадой выбросил сорванную травинку и недовольно отряхнул свои высокие, зашнурованные сапоги-эндромиды. Медленно поднявшись, колдун размял затекшие ноги, посмотрел на проснувшийся город ничего не выражающим взглядом, подозвал к себе ручного землероя и тихонько что-то бормоча, то ли ему, то ли себе, не спеша стал спускаться с холма, направляясь в сторону рынка.