Глава 31 Проверка на прочность
Шутов пришел в себя ближе к обеду. Он все еще чувствовал боль от каждой полученной им раны, несмотря на свое относительно быстрое восстановление. Особенно болело плечо и голова. Припухшие за ночь глаза слезились, не желая открываться. Застонав, Петр попытался привстать, но поначалу не смог этого сделать. Сейчас он бы многое отдал за возможность оказаться в больнице, в которой работал до недавнего времени. Там бы точно нашлось средство, облегчающее эту боль.
Пленник продолжал лежать с закрытыми глазами, прислушиваясь к каждому шороху, доносящемуся из коридора.
Судя по ощущениям, в комнате он был совершенно один. По всей видимости утром, пока он был без сознания, кто-то обработал его раны, а после оставил на время, отлучившись по своим делам. По мнению Шутова это было даже к лучшему. Сказать по правде, он все еще лелеял призрачную надежду сбежать отсюда, несмотря на то, что даже подняться не мог без посторонней помощи.
Вдруг Петр почувствовал: что-то изменилось. В помещении явно кто-то находился и по ощущениям этого посетителя он знал достаточно долго.
Открыв глаза, Шутов увидел улыбающееся лицо Гермеса.
Тот смотрел на него так, будто они встретились не в комнате, полной сваленных вещей, а где-то на Олимпе во дворце их отца. Но несмотря на улыбку, как ни пытался Гермес скрыть тревогу в глубине своих глаз, Петр все же смог ее разглядеть. Он знал брата слишком долго, чтобы не замечать того, что было скрыто за его беззаботным видом.
— Это твоих... рук дело? — Шутов сорвал голос, но это не помешало ему говорить со своим незваным гостем с плохо скрываемым раздражением.
— Думаешь, я бы позволил этому психопату довести до конца то, что он задумал? — Гермес не стал придавать себе вид оскорбленного в лучших чувствах бога.
— Думаю, что позволил бы, — говоря это, Дионис облизал пересохшие губы и остановил свой взгляд на кувшине с водой. — Иначе сразу перенес бы нас поближе к месту, где скрывается Цербер.
— Я не собираюсь с тобой спорить. Но не лишним будет напомнить тебе о том, что у вас не так много времени.
— Решил напомнить? Да ты издеваешься?! — с трудом приподнявшись на локтях, Петр вымученно улыбнулся. — Зачем ты все это устроил? Тебя не было так долго...
— А. КТО. В. ЭТОМ. ВИНОВАТ?! — грубо перебив Загрея, Гермес будто бы на время потерял контроль.
Он резко развернулся к раненому юноше. Глаза бога хитрости и торговли горели ненавистью и безумием, которое без преувеличения можно было назвать жутким. Подобный неистовый огонь Дионис прежде много раз видел среди своих последователей, но не ожидал того же от брата. Ноздри Гермеса подрагивали, а руки едва заметно трясло. Его губы сложились в злобную усмешку. Впрочем, это продлилось всего минуту. Вернув себе самообладание, он лениво выдохнул и прикрыл глаза.
— Выведи меня отсюда. Я знаю, тебе это под силу, — сквозь стиснутые зубы Шутов едва заметно застонал и, перекатившись на бок, аккуратно ступил одной ногой на пол.
Сейчас Загрей был так зол на Гермеса, что одни только эти эмоции придавали ему силы. Он постарался встать с импровизированной кровати, но его качнуло в сторону. Петр почти упал на каменный пол, однако брат оказался проворнее. Юноша почувствовал, как его подхватили сильные руки, не давая упасть.
Сын Майи и Зевса осторожно придерживал его за талию, стараясь не касаться особо глубоких ран.
— Тебе нельзя вставать. Ты еще слишком слаб.
Услышав слова Гермеса, Загрей-Дионис упрямо замотал головой, ни в какую не соглашаясь лечь обратно. Вместо этого он почти повис на своем брате, в отчаянии цепляясь за его одежду.
Уткнувшись лбом в плечо Гермеса, Петр, тяжело дыша, повторил свою просьбу:
— Помоги нам выбраться, Гер. Помоги, прошу тебя. Мне одному не справиться.
В тот момент Загрей-Дионис не мог видеть, как изменилось выражение лица олимпийца. Гермес поднял глаза к потолку, затем, зажмурившись, сглотнул и прочистил горло. Слова поддержки, а может и ответной просьбы, не желали вылетать из его горла, как он ни старался. Гермес опустил одну ладонь на правое плечо плененного Анитом бога и на время замер, борясь со своими внутренними демонами.
Все в нем сейчас хотело того же, что и Петр. Он желал увести упрямца, вознамерившегося страдать, вместо того, чтобы закончить эти никому не нужные страдания.
Сын Зевса и плеяды Майи знал, что тому ничего не стоит вернуть себе божественные силы. К слову, рожден его брат был аж дважды, за что один из эпитетов Загрея-Диониса звучал, как Дигон, что значило «дважды рожденный».
Однако легче было сказать, чем сделать. Не стоило даже ожидать, что тот, кто называл себя Шутов Петр вдруг согласится вернуться на Олимп, оставив свою человеческую жизнь и так называемых друзей.
Чем дольше Гермес думал об этом, тем сильнее кипело в нем возмущение. Именно эти раздражающие мысли и привели в чувство посланника небес. Он сделал над собой усилие и отстранил Загрея. Лицу вернулось прежнее насмешливое выражение.
— Ты же знаешь, мне запрещено вмешиваться в дела людей без особой на то надобности.
— Раньше тебя это не останавливало, — хмыкнув, Петр закрыл глаза, снова открыл их и медленно выдохнул.
— Ты прав. Всегда есть исключения. Будь то наказание за проступок в отношении Богов или же благословение за помощь. Но ты ведь так стараешься забыть свою божественную принадлежность. Иначе давно уже мог бы...
— Нет!.. — не произнося больше ни слова, Загрей с напряжением и, едва ступая, зашаркал в сторону стола, на котором стоял небольшой кувшин.
Он медленно шел, опираясь о стену почти всем своим весом. С трудом дойдя до вожделенной цели, юноша поднял кувшинчик здоровой рукой и, поднеся его к губам, стал жадно пить воду. Сейчас она казалась ему слаще и вкуснее амброзии, вкус которой он помнил с давних пор.
Петр несколько нарочито, будто бы не замечая присутствие Гермеса, сосредоточил все свое внимание на утолении жажды. Сказать по правде, Загрея задел отказ брата помочь ему в столь сложной ситуации. Однако понимая, что его не переубедить, Шутов стал думать над тем, как выбраться из дома, в котором находился, полагаясь на свои силы. Поскольку каждый шаг давался Петру с трудом, он сильно сомневался, что сможет уйти хоть сколько-нибудь далеко.
Все то время, пока Шутов пил, Гермес не сводил с него напряженного взгляда. Раздраженно дернув плечом, он поднял с пола пустую чашу и, покрутив ее по часовой стрелке, с усмешкой подкинул в воздух. Поймав чашу одной рукой, Гермес предпринял последнюю попытку дозваться до Загрея.
— Перестань вести себя как ребенок и вернись ко м... со мной.
— А как же ошейник? — не скрывая расстройства в голосе, Петр хмыкнул и, упрямо сжав губы, мотнул головой. — Нет, я же уже сказал.
— Ну что же... как пожелаешь, — с этими словами Гермес метко бросил чашу в ряд стоящих у стены кувшинов.
Звук разбивающейся керамики к ужасу Шутова привлек внимание слуги, проходящего мимо комнаты. Услышав шум, тот одернул полог и заглянул внутрь. Увидев очнувшегося пленника, раб быстро вернулся в коридор и побежал сообщать новость сыну хозяина.
Петр понимал, что любой из присутствующих в доме Фидиакиса людей мог видеть только его одного, но никак не Гермеса. А принимая во внимание, что Загрей — пленник, в интересах слуги было как можно быстрее доложить Хтонайосу о том, что Петр пришел в себя.
Сын архонта не заставил себя долго ждать.
Войдя в помещение он, к своему удовольствию, увидел арестанта пусть и с трудом, но стоящего на ногах.
— Ты быстро идешь на поправку, — довольно оглядев юношу с головы до ног, Хтонайос уселся на край сундука и внимательно осмотрел комнату так, словно видел ее впервые.
Загрей ничего не ответил. Развернувшись лицом к своему мучителю, он отметил его лощеный вид и только потом перевел красноречивый взгляд на Гермеса.
— Куда ты смотришь? — триполиец настороженно посмотрел в том же направлении, но ничего не увидел.
Тем временем, пленник продолжал хранить молчание. Несмотря на то, что Петр едва держался на ногах, он упрямо не хотел подходить ближе.
— Решил и дальше играть в молчанку? — хорошее настроение главаря разбойников испарялось так же быстро, как и его терпение.
Не дождавшись ответа, Хтонайос в два шага пересек разделяющее их пространство и, наклонившись вперед, впился злым взглядом в раненого Петра.
— Зря ты решил, что игнорирование меня поможет тебе поскорее закончить этот разговор, — в голосе психопата прозвучали металлические нотки.
— Зря! — зло повторил тот, обхватив шею Шутова пальцами правой руки.
Бледный, с искаженным от бешенства лицом, он возвышался над юношей, смотря на того дикими глазами, в то время как пленник безуспешно старался ослабить захват.
Хтонайос схватил Петю за верхнюю часть хитона и рванул вниз.
Послышался треск разрывающейся ткани.
Шутов какое-то время пытался вырваться, но чем активнее он сопротивлялся, тем яростнее Хтонайос сжимал его шею.
Петр в бессилии закрыл глаза.
В этот момент рана на его плече вновь открылась. Почувствовав солоноватый металлический запах крови, Фидиакис-младший словно завороженный наблюдал за тем, как кровь сочится из-под кое-как наложенных повязок, стекая ниже по локтю.
Затем его взгляд сместился с плеча раненого на его оголившийся торс.
Хтонайос никогда не интересовался другими людьми, если только их нельзя было использовать исключительно в своих целях.
Впрочем, так было до того дня, пока он не встретил этого странного юношу.
Чем дольше незнакомец находился рядом с сыном архонта, тем сильнее тот хотел обладать этим удивительным человеком, который отличался от всех тех, кого Полиен встречал ранее.
Поначалу Хтонайос не испытал особой радости, когда понял, что его ведут к отцу, ведь это значило новый родительский контроль и риск быть схваченным одним из его знакомых в Триполице.
Но затем на смену нежеланию пришло воодушевление. Немного поразмыслив, главарь разбойников понял, что жертва сама идет к нему в руки, просто обходными путями и это стоило временного неудобства проживания под родительской крышей. В тот момент он постарался ничем себя не выдать, продолжая ломать перед незнакомцами комедию.
Хтонайос удивился своей реакции, которую он обнаружил во время допроса арестанта. Это определенно было влечение, которое ни на секунду его не оставляло.
Не отрывая взгляда от оголившейся части тела своей жертвы, сын басилевса подался вперед. Его подлинное желание вырвалось наружу, сметая остатки здравомыслия.
Гермеса же интересовал не Полиен, а его брат Загрей. Он надеялся, что действия мучителя сделают то, чего не удалось добиться ему на протяжении долгого времени. Ведь кто бы в здравом уме стал терпеть совершаемое над ним насилие, полагая это лучшим решением, вместо того, чтобы дать отпор?
Наблюдая за тем, как Хтонайос прикоснулся дрожащими пальцами к затянувшемуся шраму на теле Загрея чуть пониже ключицы, Гермес и сам не смог сдержать дрожи во всем теле.
Рефлексы Федиакиса-младшего сработали быстрее, чем мозг. Даже не пытаясь остановиться, эллин впивался губами в шею жертвы, скорее укусами, чем поцелуями. Он обхватил талию арестанта обеими руками, и в этот момент из груди садиста вырвался рык.
Этот явный конфликт между желаемым и возможным сводил с ума главаря разбойников. Все козыри были у него на руках. Все, чтобы отомстить и сломать ненавистного ему чужестранца, все, чтобы унизить человека, который встал у него на пути.
Однако сейчас это не имело значения.
Вся эта сцена продолжала разворачиваться на глазах у Гермеса, который уже не мог отказать себе в удовольствии пусть и ненадолго, но оказаться в роли молчаливого наблюдателя, не пытаясь вмешаться в творящееся безумие. Сын плеяды видел, как Загрей страдает, видел, как человек истязает его, но не сдвинулся с места. Каждая следующая секунда убеждала его в том, что Дионис не выдержит и сорвется, как делал это раньше десятки раз.
Олимпиец смотрел в загнанные глаза брата и его разрывало от противоречивых эмоций, захвативших все его сознание. А в это время пленник продолжал слабо изворачиваться в сильных руках истязателя, зовя на помощь, пытаясь оттолкнуть от себя того, кто уже потерял контроль.
Наблюдая эту сцену, бог торговли, счастливого случая и хитрости убеждал себя в том, что не вмешивается ради брата. Он не столько хотел наказать его, сколько показать, что тому не место среди людей. И не было понятно, кто нуждался друг в друге больше — Загрей, которому хотелось выбраться из этой ловушки, или же Гермес, свято верящий, что место Диониса рядом с тем, кто сможет понять и помочь, случись беде постучаться в двери.
Время шло. В глазах олимпийца читалась даже не просьба, а мольба к Дионису: «Верни их, верни свои силы и накажи того, кто поступил с тобой так несправедливо!»
Простой на первый взгляд вопрос уже в сотый раз проносился в голове у Гермеса. Но ответа так и не последовало.
Поначалу что-то необычное, подобно едва различимым всполохам неяркого, синеватого цвета стало разливаться в атмосфере. В наэлектризованном воздухе явно ощущалось растущее напряжение.
Впрочем, это продлилось недолго.
Довольно быстро Шутов, словно смирившись со своей участью, вдруг потерял всяческую надежду на иной исход. Он перестал сопротивляться, сделал глубокий вдох, а затем выдох. И в этот момент, к его удивлению, из глубин памяти всплыло похожее воспоминание. В тот раз ему на помощь пришли его коллеги, среди которых был и Монахов Евгений, ворвавшийся в группу пьяных посетителей клуба, раздавая удары кулаками направо и налево.
Это воспоминание было столь ярким, что Петр, до крови закусив губу, зажмурился.
Именно мысли о Жене помогли ему вернуть себе самообладание.
Между тем Хтонайос, совсем не заботясь о состоянии Шутова, повалил того на стоящий у двери грубо сколоченный стол. Его руки хаотично блуждали по телу пленника, то поднимаясь вверх, то спускаясь вниз. Пояс полетел в сторону, давая лучший простор для подобных действий.
Тут словно пелена спала с глаз Гермеса. Но прежде, чем он успел вмешаться, в комнату вошел пожилой слуга.
Вежливо поклонившись и не поднимая глаз, он оповестил Хтонайоса о приходе Леонида Бикаса. Сделав это, старик поспешил удалиться как можно скорее, зная, чем чревато для слуги прерывание своего господина в любой из подобных ситуаций.
Зло выругавшись и нависая над Загреем, Хтонайос понемногу восстановил дыхание.
Через несколько секунд юноша почувствовал, как давление на его шее и груди ослабло, а после и вовсе исчезло.
Какое-то время Петр лежал, согнувшись пополам. Пытаясь отдышаться, он постарался отстраниться, но все было бестолку. Держали его крепко.
Хтонайос в последний раз недовольно прорычал какие-то ругательства в адрес слуги, признавая в глубине души, что тот был прав, сообщая ему о приходе гостя.
Садист прошелся ногтем указательного пальца по шее пленника.
— Даже не думай сбегать. Иначе твоему другу в тюремной камере придется очень несладко, — оскал, которым наградил главарь разбойников Загрея, был красноречивее всяких слов.
Демонстративно вытерев ладонь о разорванный хитон арестанта, сын архонта почти нежно прошелся губами по его щеке, зарывая пальцы в волосы на затылке обвиняемого.
Шутова мутило. Ему не терпелось покончить с этим плохо исполненным представлением. Схватившись пальцами за сколоченные доски, он откинул голову назад, кусая в беспомощности потрескавшиеся губы. От пережитого только что в глазах потемнело, а к горлу волнами подступала тошнота.
Но Полиену не было до этого никакого дела. Когда несколько минут назад он зашел в эту комнату, то хотел показать пленнику, что может быть и другим, а не тем вспыльчивым человеком, к кому тот привык за время их знакомства. Однако упрямец сумел вывести его из себя даже не произнося ни слова.
Хтонайос был готов к ненависти, к раздражению Петра, к его оскорблениям, но никак не к безразличию. Это расстраивало его даже больше, чем факт отобранного у него в лесу именного меча.
Убедившись, что его услышали, триполиец медленно отстранился, смакуя каждое изменение в лице Диониса. Бросив последний взгляд на свою жертву, он гордо зашагал в сторону выхода из комнаты, спеша на встречу с отцом.
На какое-то время в комнате воцарилась гробовая тишина. Так продолжалось долгую минуту, показавшейся Гермесу целым годом. Он сделал шаг, затем второй, третий, но заметив, что Шутов отвернулся от него — потрясенно остановился.
Сейчас Петр испытывал стыд, досаду, смущение, но только не страх.
— Я не знаю, чего ты добиваешься, Гер, но у меня есть к тебе одна просьба, — речь Загрея временами прерывалась, будто бы он старался не показывать прорывающихся через край эмоций. — Прошу, найди Евгения и Андрея и скажи им, что мы в порядке.
— В такой момент ты беспокоишься об этих людях, вместо того, чтобы позаботиться о себе? — глаза Гермеса недобро блеснули.
Будто бы не слыша его, Загрей продолжил:
— Скажи им, что мы под охраной, но нет причин для волнения. Я не хочу впутывать их в это. Не хочу, чтобы они рисковали своими жизнями.
Чем больше говорил Шутов, тем мрачнее становился Гермес. В итоге он так стремительно исчез, что олимпийцу оставалось лишь теряться в догадках о том, выполнит ли тот его просьбу или же нет.
Однако прежде, чем исчезнуть, в тайне от брата, бог хитрости и тортовли успел нанести на порог комнаты защитные символы, которые мог видеть только он. Они состояли из переплетенных между собой и цифрой восемь змей. По удивительному совпадению, в Олимпосе восьмерка была посвящена не только Гермесу, но и Дионису. Вероятно, это усиливало защиту, которая должна была на протяжении двух дней до наступления слушания не подпускать к Шутову его мучителя.
Это действие заняло у Гермеса не больше секунды и Дионис не заметил манипуляций брата.
***************
К тому времени, как Леонид пришел с визитом в жилище басилевса, на город опустились сумерки.
Через открытые двери андрона уже не проникал солнечный свет в достаточной мере, и потому слуги разожгли огонь во всех закрепленных на стенах лампах.
Широкая веранда с ее вместительным входом и мозаичными плитами пола утопала в кустах белых роз, плюща и виноградной лозы. Они обвивали высокие колонны, стоящие во внутреннем дворе дома. На самом верху, под крышей, лепили свои гнезда городские ласточки.
Вечерняя прохлада остудила стены помещения, давая возможность жителям Олимпоса насладиться долгожданным отдыхом.
Солнце постепенно опускалось за горы, окрашивая небо в красно-лиловый цвет. Над городом начали зажигаться первые звезды.
Пройдя во внутренний двор, фесмофет увидел у колоннады, окружающей двор, самых преданных басилевсу слуг, однако самого архонта нигде не было.
Завидев Леонида, один из юношей отмер и пошел к нему навстречу. Поравнявшись с гостем, слуга сообщил законодателю, что проводит того в ойкос, комнату с очагом, которая также, как и андрон, являлась важным центром в доме. Слуга также сообщил Леониду, что Анит Фидиакис подойдет туда чуть позже. Впрочем, как заметил сам фесмофет, приветствие гостя, несмотря на его статус, было кратким и сухим, что создавало стойкое ощущение того, что ему тут не рады.
Галерея-пастада, промежуточное помещение между двором и жилыми комнатами, оказалась под охраной вооруженных стражников. Продолжая размышлять об этом, посетитель понял, что именно в северной части дома отец и сын держат того самого арестанта.
Ничем не выдав своей заинтересованности, Леонид прошел в ту часть ойкоса, в которой слуги уже накрыли небольшой столик. Все убранство двора, дома и галерей говорило о том, что это жилище зажиточного хозяина, привыкшего к роскоши и комфорту. Поскольку время было почти позднее, то архонт принимал гостя не в базилике, где он обычно заседал, участвуя в судебных, торговых и прочих, важных для полиса делах, а дома. Это было на руку законодателю, перед которым стояло две важных задачи: выяснить основные вопросы со стороны обвинения и, по возможности, увидеть арестованного.
Леонид сомневался, что добьется успеха, положившись лишь на свои силы, но попробовать все же стоило.
Присев на стул с гнутой спинкой и «саблевидными», изогнутыми наружу ножками, он с интересом огляделся, но не заметил ничего необычного.
Прошло по меньшей мере пятнадцать минут, прежде чем в помещение вошел Анит в сопровождении своего пожилого слуги, которого Давид и Петр встретили в библиотеке. Того человека, держащегося в некотором отдалении, звали Автоном. Старик отвечал не только за исправную работу библиотеки, но он также решал некоторые личные вопросы своего господина.
Встав друг напротив друга, они поздоровались и прошли к ложам. Несмотря на то, что с этой встречи прошла всего лишь минута, Леониду уже стало понятно, что исход ее предрешен и далеко не в его пользу.