Глава 30 Наваждение
Монахов подошел к небольшому окну, закрытому лишь наполовину и посмотрел в ясное небо. Сейчас ему казалось, что этот незнакомый мир продолжает отнимать у него то, что было ему дорого и знакомо, не обещая вернуть все в привычное русло.
Было наивно рассчитывать, что посреди этого средиземноморского разнообразия, исполненного дивных ароматов и ярких красок, не могло быть места творившемуся беззаконию, подобному тому, с которым они столкнулись. В эту секунду Евгений чувствовал, как от обиды и волнения у него сильно колотится сердце. Почти неожиданно для самого себя он с такой силой стукнул кулаком по столу, что стоящий на нем кувшин подпрыгнул и завалился на бок, расколовшись натрое.
Отстраненно наблюдая за тем, как по столу растекается винное пятно, Женя старался вернуть себе самообладание. Он едва удержался от желания выйти сейчас на улицу и отправиться прямиком к дому Анита Фидиакиса.
Монахов с силой сжал виски пальцами, невидяще уставившись на осколки.
В разговоре с Леонидом и по его реакции Евгений понял, что тот убежден в родственных отношениях басилевса с Хтонайосом. Это были уже не просто слухи, а наиболее реальная из вероятностей.
Никогда прежде Женя не задумывался о том, что хочет причинить вред человеку настолько, чтобы желать ему смерти. Но сейчас он с удовольствием сделал бы с Полиеном то, что тот сотворил с Шутовым.
В красках вспоминая привидевшийся ему недавно сон с участием Загрея и о том, что рассказал ему Леонид о состоянии пленника, Женя мысленно вернулся назад в то время, которое провел с Петром по дороге к полису. Впервые с момента их знакомства они не пытались спорить, упрекать друг друга или сомневаться в целесообразности их общения. В сердце неприятно кольнуло.
Монахову вдруг мучительно захотелось курить. Внутри него все клокотало от злости и ненависти, которые засели в груди подобно тяжелому грузу.
Оставалось надеяться, что фесмофету Леониду удастся раздобыть какую-то полезную для них информацию уже к началу суда.
Мысли Монахова о предстоящем судебном слушании прервал вошедший в комнату Тихоновский. Следом за ним вошли три раба, среди которых был уже знакомый ребятам Агон.
Заметив на столе осколки, Андрей тактично промолчал. Между тем рабы - лидиец и двое тиринфян - аккуратно внесли чаши, наполненные водой, полотенца и поднос с едой, сказав, что все это им приказал сделать господин. Они молча привели в порядок стол, бросая на Евгения настороженные взгляды.
Агон какое-то время стоял в дверном проеме, не сводя с реаниматолога восторженных глаз. Затем, дождавшись, когда остальные слуги выйдут из комнаты, он подошел к столу и, поклонившись, встал напротив Тихоновского.
Судя по всему юноша чего-то ждал и потому не решался первым начать разговор.
Андрей покосился на него и перевел взгляд на жареного кролика, чье сочное мясо так и манило изголодавшегося парня. Но хоть несчастный врач и выглядел голодным, присутствие прислуживающего им нового знакомого не давало ему наброситься на мясо, о котором Тихоновский мечтал все сегодняшнее утро.
Ситуацию исправил сам Агон. Видимо, решив спросить о том, что его интересовало чуть позже он, поклонившись, отошел в сторону, давая возможность гостям сконцентрировать все свое внимание на еде.
Какое-то время ребята, увлеченные обедом, не отвлекались ни на что вокруг, однако жара в помещении все таки создавала определенный дискомфорт.
Поняв, что сейчас самое время, юноша обратился к объекту своего обожания:
- Вы, должно быть, хотите принять ванну. Я мог бы приготовить для Вас все необходимое.
Услышав такое долгожданное предложение, парни воодушевились.
- Это было бы просто подарком небес, мой дорогой помощник! Если возможно, нам бы и правда не помешало помыться, - говоря это Андрей просто лучился от счастья, что заставляло лидийца отвечать ему той же улыбкой.
Евгений при этом решил благоразумно не вмешиваться, понимая, что вызывать ревность со стороны Агона не слишком разумная идея.
Юноша поклонился и вновь широко улыбнувшись, обратился к Тихоновскому:
- Ваша ванна вскоре будет готова, господин Антрей. Я провожу Вас в купальню как только закончу с ее приготовлениями, - в разговоре, раб постарался загородить собой Евгения, чем вызвал у Монахова легкий смешок.
- Меня одного? А как же мой друг? - удивился Андрей.
Простой вопрос отчего-то расстроил юношу, который, впрочем, постарался ответить Тихоновскому, как можно почтительнее:
- Я прослежу, чтобы ваш друг остался доволен, но чуть позже, если позволите.
- Хорошо, так и поступим, - Тихоновский настолько откровенно радовался возможности помыться, что даже не заметил промелькнувшего в глубине глаз лидийца облегчения.
Пребывающего в восторге Агона вернул на землю серьезный голос второго гостя, которого юноша невзлюбил почти сразу. Весь сегодняшний день он бросал на того ревностные взгляды. Впрочем, Монахов предпочел их откровенно не замечать.
- Пока твои хозяева заняты, я бы хотел поинтересоваться некоторыми особенностями вашего быта. Скажи, почему я еще не встретил хозяйку этого дома? Или твой господин вдовец?
Услышав вопрос, юноша посмотрел на гостя со смесью испуга и вовозмущения.
– Вдовец?! Если скажете такое остальным, то все решат, что Вы желаете госпоже Стефании смерти!
- Смерти? - подавившись и закашлявшись, Монахов похлопал себя по груди. - Какое отношение это имеет к пожеланию смерти?!
Женя нахмурился и отложил недоеденный кусок рыбы в сторону. Поняв, что чужестранцы внимательно его слушают, Агон воспрял духом и, придав себе глубокомысленный вид, стал посвящать парней в тонкости эллинского общества.
- Народ Олимпоса не любит говорить о смерти и, несмотря на подношения Аи... Полидекту, старается лишний раз о нем не упоминать. Конечно же, госпожа Стефания жива и здорова, но, как и все свободные и добропорядочные гражданки Триполицы, она живет в женской части дома и выходит оттуда по большим праздникам или важным делам, но только в сопровождении своего раба.
– И где же эта часть дома? - Тихоновский особого интереса к подобному знанию не испытывал, но решил поучаствовать в разговоре.
– Справа, за колоннами портика, где виднеется продомос, находится вход в самый дальний, уединенный покой дома - гинекей. Там и живет госпожа с дочерью, - все это было сказано таким уважительным тоном и будто бы для одного только Андрея, что Женя не стал углубляться в данный вопрос, посчитав, что еще больший интерес к хозяйке дома вызовет подозрение со стороны лидийца.
- Благодарю за пояснения. А есть еще что-то, что мы должны знать? - отпив из чаши разбавленное вино, Женя отставил его в сторону.
- Еще? Хм... Поскольку вы не граждане полиса, то вход в храм и театр для вас закрыт, да и на суде от ваших слов мало проку. Но все не так плохо. Вас всегда обслужат в любой таверне и продадут все, что ни захотите еще и потому, что странствующие врачи-периодевты пользуются в Олимпосе большим уважением.
- Это мы уже поняли, - Евгений несколько раздосадованный таким положением вещей, тем не менее понимал, что изменить он пока ничего не может. - И последний вопрос. Когда вернется Леонид?
- Господин вернется ближе к вечеру. А пока, с вашего позволения, я займусь приготовлением ванны.
Агон поклонился и распахнул дверь. У порога он на секунду замешкался, но, так ничего и не сказав, вышел за порог. Однако, уходя он поймал себя на мысли, что чувствует себя значительно лучше.
Правила Олимпоса не предписывали заботливого отношения к невольным людям. Их могли наказать, продать, заклеймить или даже убить. Справедливости ради стоит отметить, что положение рабов в доме Бикаса считалось несравненно лучше, чем в домах других господ, но, несмотря на то, что Димитриус относился к ним лучше многих рабовладельцев, для общества они продолжали оставаться людьми бесправными.
По мнению Агона, так было до того дня, пока на пороге их дома не появился Антрей.
Выходя из покоев врача-периодевта, лидиец чувствовал, как сильно бьется его сердце. С асклепиадом юноша чувствовал себя человеком, которого замечают. От этого хотелось работать еще усерднее, не просто постигая азы медицины, но жадно впитывая каждое его слово.
Все то время, пока раб прислуживал гостю, он отмечал, что врач ни словом, ни делом не показал своего пренебрежения. В Агоне не просто нуждались. Его благодарили, интересовались его самочувствием и говорили с ним, как с равным, ведь сам он так долго был рабом, что уже не помнил чувства уважения, равенства и сопричастности к чему-то важному и значимому. И вот теперь, простого человеческого отношения к юноше оказалось достаточно, чтобы в сердце раба начала зарождаться влюбленность.
Приготовление ванной заняло примерно час. Вернувшись обратно, Агон уже хотел было постучаться, но застыл перед дверью с поднятой рукой.
Раб был в ужасе от того, что слышал. В беседе двух гостей речь шла о басилевсе и спасении некоего Петроса и Давита из цепких лап обсуждаемого архонта.
Все в полисе знали, что противостоять Аниту - значило подвергнуть себя смертельному риску.
Агон в растерянности размышлял над услышанным. Меньше всего ему хотелось знать, что асклепиада, которого юноша практически обожествлял, могут посадить в тюрьму, но, что еще хуже - убить.
Все это время, юноша стоял перед дверью, не в силах пошевелиться.
- Что ты стоишь так, словно тебя поразила молния Зевса?! - кажется, старика Ефимия разгневала нерасторопность раба и он уже собирался его наказать, как Агон поспешил оправдаться:
- Я пришел сообщить уважаемому врачу-периодевту, что ванна готова.
Опустив глаза к земле, лидиец постарался показать все свое раскаяние.
- Ну так поспеши!
- Слушаюсь, господин, - постучавшись в дверь и быстро зайдя в комнату, Агон сообщил довольному Андрею о том, что его ждут банные процедуры.
Гость принял новость с большим восторгом. Оставив посмеивающегося Монахова, Тихоновский дружелюбно хлопнул паренька по плечу и, взлохматив его волосы, тепло улыбнулся.
- Агон, ты точно послан мне богами! Не будь ты парнем, я бы тебя расцеловал!
Услышав слова друга, Евгений сперва было не сдержал вырывающегося наружу смеха, а затем сделал вид, что прочищает горло. Лидиец тоже не нашелся с ответом. Вместо этого он густо покраснел и, смутившись, почти бегом направился в сторону бани.
-Что это с ним? - Тихоновский перевел удивленный взгляд на улыбающегося друга, который решил тактично промолчать.
Не дождавшись ответа, он отправился следом за ретировавшимся рабом, насвистывая какую-то несложную мелодию.
Поскольку Димитриус Бикас был обеспеченным триполийцем, пусть и не настолько богатым, как сам Анит, баня, принадлежащая этой семье, оказалась искусно выполненной, что привело Андрея в полнейший восторг. Ее размеры, колонны и обилие мозаики вызывали восхищение.
В бане также была специальная комната для умащений и хранения одежды. Следом за ней располагалась большая зала, вмещающая три каменных ванны. Проточная вода лилась из углубления в одной из стен. Не более четырех метров мозаичный бассейн, доверху наполненный прохладной водой, выглядел, как приятное дополнение.
Рядом с каменными ванными лежали сосуды и чашечки с разнообразными мазями на основе меда и оливы, снадобьями из водорослей, морской грязи и морской соли.
Глину, заменяющая местным мыло, как и само мыло на основе козьего жира, также можно было найти напротив каждой из ванн.
Видя довольного врача-периадевта, раб не смог удержаться от улыбки. Его большие, черные, будто маслины глаза радостно блеснули из под кудрявой челки.
Тихоновский недолго разбирался с одеждой. Уже через минуту, полностью раздевшись и выбрав самую большую ванну, он, прикрыв глаза и довольно мыча, погрузился в разогретую, ароматную воду.
Вечер нравился ему все больше.
********
Наутро того же дня, в простую, лишенную художественного убранства и чистоты комнату, вошли две просто одетые служанки примерно пятнадцати-семнадцати лет. Они были обладательницами коротких волос, невысокого роста и хорошо сложенных, крепких фигур. Девушки принесли с собой мази, травы и порошки, кувшинчик с водой, чашу и какую-то похлебку. Судя по их замешательству, олимпейки не решались подойти к длинному сундуку, на котором лежал тот, кого их господин обвинил в богохульстве и пособничестве спартанскому царю.
- Проверь его, - как-то испуганно произнесла одна из служанок.
Вторая с возмущением взглянула на первую и отрицательно помотала головой:
- Лучше ты. Не хочу приносить дурных вестей господину. Знаю я, чем это обычно заканчивается.
- Глупости! Нам сказано обработать его раны и накормить. Что тут сложного? - рассердившись на саму себя, первая девушка поставила на небольшой столик, стоящий в углу комнаты, кувшин и чашу.
Тем временем на сваленных в кучу шкурах лежал тот, кого они так горячо обсуждали.
Юноша выглядел ужасно. Его так называемая кровать была словно спрятана от посторонних глаз. Израненное тело со съехавшими за ночь повязками местами кровоточило. Глаза были закрыты, а дыхание замедленным и прерывистым.
Судя по отброшенному на пол покрывалу, ночью он бредил и никак не приходил в себя.
И без того худой пленник за эту ночь похудел еще больше. Красивое лицо со следами ссадин приняло сероватый оттенок, а каштановые волнистые волосы слиплись от пота.
Голову и левое плечо юноши еще ночью перевязали льняной повязкой, вымоченной в каком-то травяном растворе. Пленник жадно хватал воздух потрескавшимися губами так, словно ему его не хватало.
- Бедняга... - одна из служанок, почти еще ребенок, с жалостью смотрела на Шутова.
- Нам нельзя его жалеть! Забыла, что сказал господин Анит?! - подруга пихнула девушку в бок и строго зыркнула. - Пошевеливайся, нам надо успеть до обеда!
- Ой, Дорсия, точно! Я и забыла, что мы ждем гостя! - плутовка хитро улыбнулась. - Слуга господина Леонида приходил утром. До чего же он красивый!
Решив, что слова на подругу не действуют, за тычком в бок в профилактических целях последовал подзатыльник. Он-то и привел в чувство романтично настроенную служанку, сконцентрировав ту на работе.
Девушки присели на раскладные стулья и сосредоточено приступили к работе. Вдвоем они стали аккуратно разматывать льняные повязки, однако часть из них за ночь засохла и прилипла к ранам. Их смена оказалась достаточно болезненной процедурой. Петр застонал и постарался непроизвольно отодвинуться от того, что причиняло ему боль.
Увидев состояние ран, служанка постарше приняла решение доложить об этом главе дома. Она планировала попросить своего господина вызвать врача, чтобы уже он зашил часть ран на теле парня льняными или сухожильными нитями.
- Кориннка, ты пока займись его ранами, теми, что поменьше, да не забудь алоэ, отвар трав и вон то масло. А эту рану смажь растительной смолой.
- А ты куда? - не желая оставаться с пленным наедине, юная служанка забеспокоилась.
– Ему нужен врач, хочу доложить об этом. Если он умрет, то господа обвинят нас, - разумно предположив самое худшее, Дорсия поднялась со своего места.
Она хотела уже отправиться на поиски Анита Фидиакиса, но увидев Хтонайоса, молчаливо наблюдавшего за ними все это время, побледнела и низко склонила голову.
- Господин, прошу простить недостойную служанку за дерзость. Вашему пленнику совсем плохо.
Вторая девушка испуганно вздрогнула и, вскочив со своего места, тоже опустила глаза.
Хтонайос, насладившись произведенным на девушек эффектом, подождал немного, затем, усмехнувшись, покачал головой:
- Я запрещаю сообщать о здоровье этого преступника моему отцу. Но можешь вызвать доктора. Пусть он захватит с собой все, что потребуется. Я щедро ему заплачу. У тебя есть на это полчаса и ни минутой больше.
- Благодарю, господин, - девушка с облегчением выдохнула, и, почти крадучись, пошла к занавешенному пологу.
Она ни разу не обернулась назад, зная, чем ей это грозит. Поспешив покинуть комнату, Дорсия молча посочувствовала Кориннке, которая осталась наедине с сыном хозяина. Все слуги и рабы в доме знали характер Полиена Фидиакиса и боялись его, как огня.
Тот, между тем, сделал знак рукой второй служанке, чтобы она возвращалась к работе.
Немного подумав, Хтонайос встал за спиной девушки, молча наблюдая за ее действиями.
Однако вскоре его начало раздражать то, чему был свидетелем.
Не раны и гематомы приводили его в ярость, а то, как дрожали руки этого почти еще ребенка, когда она исполняла приказ.
Полиен приходил в ярость от того, что ее непослушные пальцы невыносимо долго пытались сделать такие простые на первый взгляд действия.
Служанка роняла повязки снова и снова, пока сын хозяина не рявкнул:
- Пошла вон!
- Но...
- Пошла вон, я сказал! И не попадайся мне на глаза, если тебе дорога жизнь!
Услышав это предупреждение, молодая служанка выбежала из комнаты не разбирая дороги.
Промчавшись по коридору с бешено колотящимся сердцем, она влетела во внутренний двор, постаравшись найти укромный уголок, чтобы спрятаться.
Оставшись наедине с пленником, Полиен Фидиакис сделал шаг ближе, словно бы обдумывая свои дальнейшие действия.
Часто, после того как он совершал нечто неправомерное, Хтонайос на время немного успокаивался. Сын басилевса становился более покладистым, но только с ближайшим окружением. Это, конечно же, не касалось слуг и рабов, но жажда крови в такие дни будоражила его несравненно меньше.
Присев на стул, он рассматривал раненое, полуобнаженное тело юноши так, словно оно был картой, а Полиен - исследователем. Сейчас в нем боролись два чувства. Одно заставляло его наслаждаться увиденным, а второе предлагало позаботиться о том, кого он сам же и ранил.
Надеясь, что мази помогут, Хтонайос осторожно коснулся пальцами левого плеча молодого человека, стараясь, по возможности, не затронуть рану. От этого действия пленник застонал и, съежившись, зажмурился от боли.
По телу Фидиакиса-младшего словно бы прошел электрический разряд. Он весь превратился в слух, не спуская глаз с осунувшегося лица Шутова.
- Кто ты такой? И почему я хочу убить тебя также сильно, как и стать тебе ближе? Откуда это глупое, бесполезное желание? - сосредоточенно хмуря брови, Хтонайос в волнении кусал губы.
- Возможно, мой отец прав и боги все таки покарали меня, одарив этим наваждением, - сейчас растерянная усмешка на лице Хтонайоса делала его почти человеком.
Взяв в руки небольшой сосуд для мазей и благовоний, носящий название алабастр, он перелил некоторое количество алоэ в небольшую тарелочку и, смочив в ней губку, обработал кожу вокруг раны на плече Петра.
От этого действия с губ Шутова сорвался еще один короткий стон, больше похожий на хрип. Парню ужасно хотелось пить, его горло саднило.
В какой-то момент его ресницы затрепетали, а тонкие пальцы непроизвольно сжали шкуру животного, на которой он лежал. Он медленно открыл глаза, а затем снова их закрыл.
- Воды...
Услышав эту короткую просьбу, Полиен отложил в сторону губку, и, ни слова не говоря, подошел к столику, на котором стоял кувшин с водой.
Перелив ее в чашу, он вернулся к раненому юноше, лежащего без движения с закрытыми глазами. Это было даже к лучшему.
Присев в изголовью, главарь бандитов приподнял арестанту голову и, поддерживая его, посадил так, чтобы Загрей мог спиной опереться на него.
Полиен наблюдал за тем, с какой жадностью тот пил воду. Она стекала по уголкам его рта, подбородку и шее, убегая дальше по обнаженной израненной груди. Чтобы отвлечься от этого наваждения, мучитель прикрыл глаза и уткнулся носом в волосы юноши. Те ожидаемо пахли потом, кровью и отчего-то виноградом. Но этот запах нравился Фидиакису-младшему. Захватив губами один локон, он провел по нему кончиком языка и только потом открыл глаза.
К тому моменту пленник перестал пить и теперь пытался восстановить дыхание. Посидев так еще некоторое время, Хтонайос с видимым нежеланием отстранился от раненого и, вновь уложив его, снова вернулся к столику, но на этот раз за куриной похлебкой, понимая, что для быстрого излечения Петру нужно набраться сил.
Налив некоторое количество похлебки в ту же чашу, из которой его пленник недавно пил, Хтонайос опять присел к нему поближе и, подсунув левую руку под шею Петра, помог тому приподняться.
Предыдущая попытка привстать уже отняла силы Шутова, а потому юноша попытался почти капризно воспротивиться задумке человека, чьего лица он не видел.
Это не помогло. Его приподняли и вновь подсунули к губам чашу, на этот раз с вкусно пахнущей куриной похлебкой. Поняв, что проще сделать так, как от него хотят, Петя послушно проглотил треть порции и, откинув голову, вновь провалился в сон.
Теперь Хтонайосу ничего не мешало продолжать обрабатывать раны незнакомца.
Кому-то со стороны могло показаться, что в этих размеренных, почти боголепных действиях было что-то успокаивающее. Но Фидиакис-младший находил в этом свое особое наслаждение. Он почувствовал, как по его телу и венам растекается тепло, которого он ранее не испытывал. Охватившее его доселе незнакомое возбуждение встревожило и вместе с тем обрадовало триполийца.
Фидиакис-младший почти закончил свои неторопливые и аккуратные процедуры, когда в комнату вошли Дорсия и врач, которого она привела.
- Господин, врач пришел, - девушка не смела поднять глаза, отступив от хозяина почти к самому порогу.
Резко отложив в сторону лечебные снадобья, так, словно его застали за чем-то предосудительным, Хтонайос зло посмотрел на девушку и, подойдя к ней вплотную, ударил ее по левой щеке наотмашь так сильно, что та, не успев сориентироваться, упала на пол.
Схватившись за щеку, Дорсия вся съежилась под взглядом своего господина, боясь проронить хотя бы звук. Врач, наблюдавший эту картину, молча отошел в сторону, предпочитая не вмешиваться во внутренние дела этого дома.
Прошло немногим больше минуты. Вернув себе самообладание, Хтонайос оправил хитон и вышел за порог комнаты, все это время борясь с внутренним желанием остаться рядом с находящимся без сознания пленником не подпуская к нему ни врача, ни кого бы то ни было другого.