Глава 28. Белый бык
Воровато оглядываясь, друзья шли по переулку ночного города, опасаясь преследования со стороны городской стражи. От одной мысли, что они могут попасть в засаду, бесследно пропав не просто в незнакомом им городе, но еще и в незнакомом им мире, сердце стучало, как умалишенное.
Еще несколькими часами ранее Триполица казалась путешественникам теплой и величественной, а горожане — радушными и одухотворенными. В лучах заходящего солнца, освещающего стройные витые колонны храмов и ремесленных мастерских, город дышал спокойно и приветливо.
Сейчас же, в темноте улиц, им повсюду мерещились выскакивающие из-за деревьев или углов тени, вооруженные мечами и копьями. Несмотря на то, что идти было недолго, в подобных обстоятельствах убегающим от стражников переселенцам расстояние казалось куда длиннее того, которое описывал при прощании их новый знакомый — Платон Фасулаки.
Никита загадочным образом куда-то испарился, словно его никогда и не было. Впрочем, в данный момент это было им даже на руку.
Идя по краю слабо освещенного переулка, Монахов вспомнил, как в юности он как-то читал о том, что во времена средневековья и в эпоху возрождения несогласных с церковью и с монархом жителей городов и деревень преследовали хорошо вооруженные фанатики.
Тогда он полагал, что подобное никогда не могло бы произойти с ним в реальной жизни, однако он ошибался. Сейчас, когда на кону стояли жизни его друзей и его самого, все, что они могли сделать — это найти союзников и информацию, которой можно было бы воспользоваться на вечернем слушании. Но смогут ли горожан убедить слова иноземцев?
В это верилось с трудом.
Так, осторожно пробираясь и стараясь не привлекать к себе внимание, они прошли один квартал.
Впереди было еще два.
Бродить по ночным улицам без должного сопровождения казалось небезопасным. Словно в подтверждение этих слов, на встречу Жене и Андрею выбежала рыжая, с белыми пятнами дворняга, на которой было много колтунов и колючек. Виляя хвостом и громко лая она то ли приветствовала их, толи пыталась отпугнуть. На ее лай отозвались псы из соседних дворов.
Боясь, что это разбудит горожан, Андрей быстро открыл свой мешок и выудил оттуда кусок мясного пирога. Бросив его собаке, он с облегчением выдохнул и стал наблюдать за тем, как та спешно откусывает от пирога внушительные куски, глотая их так быстро, словно опасалась, что ее долгожданную еду заберут назад.
Евгений потянул друга в сторону квартала, который простирался до покосившегося дорожного указателя.
Словно бы осмелев, луна скользнув сквозь размытые пятна облаков, ненадолго осветив спящий средиземноморский город.
В столь поздний час окна домов были закрыты ставнями. Служившие защитой от жары и холода в дневное время, а от посторонних глаз в ночное, сейчас они словно бы обезличивали жилые здания. И если бы не большие и, чаще всего, украшенные росписью и резьбой ворота, путешественникам грозило бы моментальное разоблачение, случись им постучаться не в тот дом, ведь единственным их ориентиром был белый бык, изображенный на воротах.
Здания, мимо которых они проходили, временами сильно отличались друг от друга. К примеру, богатый дом можно было безошибочно определить по балкону, украшенному резными перилами и колоннами, а также прочей отделкой.
Услышав впереди чьи-то приглушенные голоса и шаги, парни поспешно спрятались за угол одноэтажного дома. Вскоре из-за поворота показалась группа хорошо одетых эллинов. Они шли к западной части агоры, к тому месту, где располагался толос.
Толос был важным общественным местом, в котором проводились заседания и на котором рассматривались как политические и судебные вопросы, так и те, что имели отношение к культурной и религиозной жизни полиса. На случай неожиданных происшествий в толосе всегда проводили ночь представители знати, входящие в совет.
Дождавшись, пока триполийцы скроются за поворотом, Монахов и Тихоновский проследовали до квартала, к которому лежал их путь, стараясь идти по темной, не освещенной огнями булыжной дороге.
Напугав парней, позади них внезапно жалобно заскулила собака. Но через какое-то время все снова стихло.
— Жень, ты ему веришь? — шепот Андрея достиг слуха Евгения.
— Шутову? Возможно, — не сильно вдумываясь в вопрос, Женя прищурил глаза, стараясь разглядеть впереди нужный им двухэтажный дом с белым быком на воротах.
— Нет, не ему. Платону. Ты веришь Платону?
— Не знаю... я хочу ему верить, — ответив другу тем же шепотом, Евгений, наконец, увидел вдалеке очертания нужной им росписи.
Полная луна светила ярко, разливая свое серебро на хаотично петляющие городские дороги, двухскатные крыши домов и все, до чего можно было дотянуться взглядом.
Нагретые за день небольшие постройки, казавшиеся друзьям совсем крошечными по сравнению с многоэтажными жилыми сооружениями Москвы, сейчас остывали, обдуваемые прохладным морским ветром.
Друзья подошли к двухэтажному дому с большими двухстворчатыми воротами. Как и сказал Платон, на них красовался белый бык с рогами, напоминающими полумесяцы.
Роспись местами выцвела, а белая с лазурью штукатурка, в обилии присутствующая на стенах и вокруг расписанных ворот, покрылась паутиной трещин. Краска наверху высоких колонн дома облезла и требовала обновления. Однако само этого место не казалось путешественникам заброшенным. Напротив, оно дышало неспешностью и умиротворением.
Еще до того, как постучаться в заветные ворота, Евгений поправил сползающий на плечо дорожный мешок, шумно выдохнул и посмотрел на Андрея. Сейчас он больше всего на свете боялся услышать о том, что ни о каком Димитриусе Бикасе хозяева дома никогда не слышали. Монахов еще раз повторил по памяти условную фразу, которую сообщил ему Платон.
В конечном итоге страх быть обнаруженными оказался сильнее неуверенности. Монахов осторожно постучал в ворота четыре раза.
Долгих несколько минут, которые показались парням часами, за воротами не было слышно ни звука. Женя подошел к ним ближе и приложил ухо к проему между створками. Двор внутри дома молчал, погрузившись в сон. Затем послышались шаркающие шаги и через минуту с противоположной стороны ворот друзья услышали настороженный голос. Судя по всему, тот принадлежал пожилому мужчине лет шестидесяти.
— Кто вы и зачем пришли в столь поздний час?
— Мы приносим извинения, что нарушаем покой господина Димитриуса, но у нас нет другого выхода. Нас послал к вам господин Фасулаки, хозяин трактира.
Несколько секунд слуга обдумывал услышанное, затем задал еще один вопрос:
— Господин Фасулаки просил что-нибудь передать моему господину?
Евгений так хорошо заучил фразу, которую трактирщик просил их запомнить, что тут же выпалил ее, не задумываясь:
— Иных я уж поймал: связавши руки. В тюрьме теперь их люди стерегут.
Этого было достаточно, чтобы с последним произнесенным словом долгожданно загремел засов. Створка ворот осторожно распахнулась — ровно настолько, чтобы впустить путников сперва в узкий и темный коридор, а уже после во двор дома, окруженного колоннами.
Посреди двора стоял воздвигнутый жертвенник Зевсу, а в глубине — справа и слева — жертвенники богам-покровителям семьи Бикаса.
По размерам это жилище уступало жилищу Анита, но его атмосфера была несравнимо лучше.
Вход в комнаты располагались внутри двора. Часть из них, с дверями, представляли собой жилые помещения для членов семьи, однако таких комнат было не много. Некоторые помещения занавешивались простым пологом. Небольшие, редкие окна с деревянными ставнями можно было обнаружить лишь с внешней стороны дома и только на втором этаже. Узорная, мозаичная каменная плитка в самом центре двора в сочетании с растущими поблизости розами добавляли дому особую притягательность.
Проскользнув внутрь, путешественники с опаской стали озираться вокруг. Поняв, что никто не поджидает их с оружием в руках, парни наконец-то немного расслабились и улыбнулись, обратив все свое врнимание на человека, который их впустил. Напротив них стоял пожилой эллин, одетый в длинный темно-бордовый хитон из хорошей ткани, подпоясанный двумя поясами. С его узких плеч и почти до самой земли ниспадал охристого цвета плащ с широким капюшоном, сшитый из тонкой овечьей шерсти. Морщинистый, седобородый старик держался подчеркнуто почтительно. Его черные глаза смотрели на Андрея и Женю вопросительно и вместе с тем оценивающе.
— Мы хотим принести извинения, что своим поздним визитом нарушаем покой этого дома, однако нам больше не к кому обратиться, — поклонившись, Евгений вновь выпрямился.
— Если достопочтенный господин Платон доверился вам, значит увидел в вас хороших людей, не способных на предательство. Ведь он не из тех, кто одаривает подобной верой первого же встречного.
Жестом показав незнакомцам на вход в жилище, старик направился в северную часть дома, в одну из свободных комнат, планируя разместить в ней новоприбывших.
— Мое имя Эфимий, — продолжил он на ходу. — Я служу господину Димитриусу уже сорок семь лет, с того момента как он родился и по сей день. Уверяю вас, во всем Олимпосе нет более справедливого и скромного человека, чем мой господин. Я знаю, сами Боги благословили его, осветив то рождение благими предзнаменованиями!
Старик говорил это с отеческой гордостью, весь светясь от нахлынувших на него чувств. Затем он вдруг остановился и с грустью вздохнул.
Заметив подобную смену настроения, Андрей осторожно поинтересовался, представившись на греческий манер:
— Можем ли мы увидеть господина Бикаса? Меня зовут Антрей, а моего друга — Евгениос.
— К сожалению, мой хозяин сейчас не сможет вас принять. Мы готовы предложить вам кров и еду, и сделаем все возможное, чтобы безопасно вывести вас из города, но это все, чем мы можем вам помочь.
Пока ребята шли за стариком, то заметили комнату, наполовину занавешенную пологом. В очаге у стены догорали угли. Эта комната называлась ойкос. А поскольку покровительницей очага в этой части земли была богиня Гестия, то ее статуэтка располагалась неподалеку.
Несмотря на то, что все помещения, которые встречались им на пути на протяжении этой спонтанной экскурсии, не отличались буйством красок, именно эта утонченная скромность казалась гармоничным продолжением внутренних убеждений хозяина дома.
- Что-то случилось с вашим господином? - Тихоновский проследил взглядом за служанкой, в испуге выбежавшей из хозяйской спальни. Ей вслед раздался раздраженный крик господина Бикаса. Девушка быстренько одернула полог и поудобнее прихватила кувшин с какой-то травяной жидкостью. Весь ее вид выражал смесь страха, искренней заботы и сочувствия. В этот момент за пологом послышался приглушенный мужской стон, заставивший слугу занервничать еще больше.
Комната в которой находился больной, не являлась спальней супругов, а лишь временными покоями хозяина.
— Что с хозяином этого дома? — повторил свой вопрос Андрей.
Старик замялся. Было понятно, что он не хочет распространяться о недуге своего господина и вместе с тем думает над решением проблемы.
Видя это, Андрей не стал тянуть со своим предложением, перейдя сразу к делу.
— Я врач. Возможно, я смог бы ему помочь, если Вы дадите его осмотреть.
Старый служитель перевел взгляд на Евгения, а затем вновь посмотрел на Андрея. В его поблекших темных глаза отчетливо читалось желание поверить этому высокому безбородому незнакомцу, но было в них и опасение довериться тому, кого он еще не знал.
— Вы совсем недавно сказали нам, что не считаете нас предателями. Так дайте нам возможность отблагодарить господина Бикаса и вас, предложив свою помощь, — Евгений постарался вложить в обращение побольше убедительности.
На лице старика появилась озабоченность. Вытерев со лба капли пота, он как будто-то бы весь собрался и, подозвав к себе примостившегося неподалеку на скамье молодого раба, проговорил:
— Этого юношу зовут Агон. Он будет прислуживать вам на осмотре. Если же Вам понадобится что-то еще, прошу, только скажите и он всё исполнит, — Эфимий посмотрел на Андрея с такой искренней надеждой, что тому захотелось ее оправдать, как можно скорее.
— Благодарю. Я сделаю все от себя возможное, — пожав руку человека, который сейчас доверял Тихоновскому самое дорогое, что у него было, врач кивком головы показал, что готов следовать дальше.
Раскланявшись со стариком, он пошел за юношей в сторону хозяйской спальни.
Монахов остался наедине с пожилым триполийцем, не зная, как следует поступить. Впрочем, старик довольно быстро собрался, более ничем не выдавая своего волнения. Проводив гостя в одну из свободных спален, эллинец подозвал пожилую служанку, которая в этот момент дежурила в доме. Пока Эфимий отдавал ей необходимые указания, Евгений решил осмотреться.
Справа у стены он увидел резное деревянное ложе без подушек, но с покрывалом, а напротив него расположились небольшой квадратный стол и низкий стул на четырех ножках. Рядом с дифром стоял похожий на него клисмос — тот же стул, но уже со спинкой и характерными этническими особенностями в резьбе и росписи. На столе Женя заметил сосуд для омовения, глиняную чашу, светильник и один кубок для питья. Два небольших окна с закрытыми ставнями. А под ним, у стены, стоял сундук для хранения вещей.
В это время суток на стенах горели маленькие масляные светильники, сделанные из глины и бронзы. Кусочки бечевки, покрытые воском и помещенные в специальное отверстие в лампе, горели ровно, освещая пространство вокруг себя мягким светом.
Евгений обернулся к служанке, попросил воды для умывания и уточнил, где находится туалет.
Дождавшись воды и полотенца, Евгений перевел свой взгляд с них на кусок глины.
— А мыло?
— Мыно? Какое мыно желает господин Евгениос? — служанка удивленно посмотрела на гостя.
— Мыло. Ладно, хорошо... давайте попробуем еще раз, — Женя порядком подустал от насыщенного событиями дня и хотел поскорее закончить с привычно-непривычными для него делами. — Что мне делать с глиной и золой, которое вы так любезно предоставили?
— Мыться, конечно же, — бедная женщина совсем растерялась, чем смутила Монахова, который казался ей все более странным.
— Ну конечно же... да! — Евгений постарался изобразить на лице раскаяние вперемежку с сожалением, что заставил ту объяснять такие очевидные для всех вещи. — Простите, день сегодня был немного нервным.
— Алексина! — служанку громко окликнули из коридора, заставив ее несколько всполошиться.
Услышав свое имя, триполийка быстро поклонилась странному гостю и поспешила на зов.
Молча проводив женщину взглядом, Монахов занялся делом.
Сначала ему нужно было найти туалет.
Следуя в указанном служанкой направлении, Евгений решил осмотреться, чтобы в случае чего иметь представление, как им с Андреем отсюда выбираться.
Женя заметил, что судя по наличию жаровни во дворе и обилию глиняной и медной посуды, выстроенной в ряд у стены, окружающей дом, еду готовили прямо тут. Такое разительное отличие между домашними условиями граждан и богатством убранства храмов и библиотек приводило к мысли, что эллины признавали роскошь только по отношению к общественным зданиям.
Убедив себя, что это самая наименьшая из его проблем, Евгений дошел до места своего конечного назначения, справил нужду, а затем, вернувшись в комнату, подошел к окну и, осторожно открыв ставни, выглянул в окно. На улице было по-прежнему тихо.
Закончив все банно-туалетные дела, Женя проверил свои вещи.
Убедившись, что все осталось в целости и сохранности, он прислушался к тому, что происходило в коридоре.
Видимо, Тихоновский уже вовсю давал указания своему временному подчиненному, втянув в это дело и еще двух служанок. Слыша то, какими четкими и точными были эти указания, администратор внутри Евгения ликовал.
Пообещав самому себе составить на утро историю болезни, особенно проследив за пунктом: «Предписания врача», он, успокоившись, решил дождаться возвращения друга в комнате.
Женя аккуратно присел на матрац, набитый шерстью и перьями. Этот матрац служанка заботливо накрыла особым покрывалом. Одеяла тут не было. Вместо одеяла местные использовали плащи.
Евгений просидел так минут десять. В голову настойчиво лезли мысли, которые он отгонял от себя все то время, пока Андрей был рядом. Но как бы Женя ни старался, он понимал, что не может не волноваться за Шутова и Меликяна, которые сейчас находились в руках психопата и убийцы. Он мог лишь надеяться, что парней оставят в живых хотя бы до окончания суда.
Но вот что Женя никак не мог взять в толк, так это то, почему Шутов отказывался воспользоваться силой, данной ему с рождения. Разве не было бы проще, если бы он использовал что-то из перечня своих божественных навыков? Монахов терялся в догадках. Но ни одна из них не объясняла причину Петиного поведения.
Именно в этот момент Монахов вспомнил о некогда приснившемся ему сне, в котором Шутов, или лучше сказать Загрей, убегал от преследователей, устремляясь вперед по лесной дороге.
Во сне сын Зевса сбегал не один, а с неким юношей по имени Александр. Тем не менее, сколько ни старался Женя вспомнить подробности той истории — все было напрасно.
Впрочем, если быть до конца честным, Монахов интуитивно догадывался о концовке той истории. Однако не решался задать уточняющий вопрос самому Шутову.
Спустя еще минут сорок в комнату вошел уставший, но довольный Тихоновский.