Том 1. По ту сторону Олимпа...

Солнце еще только поднималось на горизонте, когда обоих арестантов грубо растолкали и велели подниматься.
Охранников было несколько.

С трудом разлепив глаза, Давид заметил среди пятерки хорошо вооруженных воинов их вчерашнего знакомого стражника, который выглядел таким радостным, будто выиграл в лотерею.

Парней поторопили, дав на «сборы» всего пару минут, а затем вновь повели к телеге, на которой этой ночью их уже доставляли во временную тюрьму. Сейчас на телегу установили клетку из толстых, грубо сколоченных досок. Подобную простую конструкцию местная власть использовала для быстрой транспортировки осужденных к месту проведения допроса.

— Шутов, эта куда нас павели? Дапрос, да? Нас тепэр будут попытать?

— Пытать? Нет, не думаю. У нас не принято применять пытки для признательных показаний. Закон это запрещает, если только ты не раб.

— Да, но ми не местные. Чужак, лазутчик. Вазможна, ми для них хуже, чем раб.

Слова Меликяна заставили Шутова задуматься. Выводы, сделанные Давидом, не понравились Петру. Однако при всей абсурдности ситуации он не спешил обнародовать свою силу в полной ее мере, ведь та мало походила на что-то безобидное и грозила закончиться трагедией для всех людей, находящихся поблизости. А этого он не хотел.

Уже через двадцать минут повозка въехала во двор дома, который был надежно огражден от внешнего мира глухими высокими стенами.
Все жилые и хозяйственные помещения по традиции сгруппировались по периметру внутреннего двора, вымощенного мраморными плитами. Во дворе стоял искусно выполненный алтарь, посвященный Зевсу.

Поскольку это была вилла богатого триполийца, то включала не один, а целых два внутренних двора. Один располагался сразу после зала у входа, второй же — в глубине здания.

Пленников не стали вести в андрон, главное помещение дома, а поволокли в сторону одной из мастерских, временно служившей хозяину в качестве допросной.
В помещении, в которое их втолкнули, не было окон. Утренний свет проходил только через двери, но в это время суток его хватало для хорошего обзора.

На стенах висели четыре потушенных смоляных факела.

Интерьер мастерской был довольно скромным. В комнате стоял большой деревянный стол, к которому примыкали две скамьи. А чуть поодаль, у стены напротив, расположился столик поменьше, накрытый куском шкуры, выпачканной бурыми пятнами.

Дверей тут не было. Вместо них помещение разделялось неприхотливым льняным пологом.

У дальней стены этой небольшой мастерской Петя заметил большое количество шерсти, два тканных станка и несколько глиняных кувшинов. Все это было сложено кое-как, видимо с тем, чтобы не мешать предстоящему разговору господина с задержанными. Как понял Шутов, человек, который приказал побыстрее доставить их к месту допроса, хотел поскорее со всем закончить.

С парней стянули плащи, подвели к дальней стене и приказали сесть. Только сейчас Меликян заметил в ее углу цепи с кандалами, прибитые к стене гвоздями на высоте примерно равной человеческому росту.
Давид побледнел, но постарался не подавать вида.

Вскоре кандалы с цепями заметил и сам Петр.
Сын громовержца хотел было приободрить друга, но не смог произнести ни слова. Он прекрасно понимал, чего тот от него ждет, но не мог на это пойти, поскольку знал, чем это закончилось в прошлый раз.

Его размышления прервались в тот момент, когда в помещение вошел статный, седой грек в белых одеждах. Он был не один. Его сопровождало пятеро хорошо вооруженных людей и их знакомый — разбойник и убийца Хтонайос.

Сейчас, в привычном для него окружении и рядом с хорошо вооруженным войском за спиной, он вел себя самонадеянно и куда более нагло, чем во время их путешествия до Триполицы. Куда-то исчез страх и паника, которые внушал ему Никита одним своим видом. Теперь психопат считал себя хозяином положения, способным вершить судьбу пленников так, как как привык.

— А вот и я, — облокотившись о стол, сын Анита радостно оскалил зубы, переводя взгляд с одного заключенного на другого. — Уверен, что вы по мне скучали.

Молодые люди не стали поддерживать этот бессмысленный разговор, заведомо зная, чем он закончится и предпочли помолчать.

— Что? Нет?! О, вы разбиваете мне сердце! А мы ведь столько успели пережить вместе! — бандит продолжать валять дурака, заламывая руки в приступах наигранного огорчения.

Его жертвы не сводили с него настороженного взгляда, ожидая, когда он успокоится.
В этот момент слово взял его отец.
Путешественники уже поняли, что тот, к которому стража относится с почтением и есть один из архонтов, наделенный полномочиями решать судебные вопросы.

Петр также заметил, что солдаты предпочитали не смотреть на Хтонайоса, однако, если это и происходило, в их взгляде читалось плохо скрываемое презрение к этому человеку.

— Остановись, сын. Мы тут не для того, чтобы выслушивать твои личные претензии к этим людям.

— Личные претензии?! Они посмели поднять на меня руку! Разве мы не должны обвинить этих чужаков в пособничестве спартанскому царю? Скажем, что они разведчики и убьем их, — Хтонайосу не терпелось сделать с арестантами то, о чем он мечтал всю дорогу до полиса.

— Сейчас мы не можем их убить, глупый мальчишка! Его друзья еще на свободе, а значит они могут обратиться к городу за помощью. Чтобы все получилось, сперва нужно очернить их в глазах горожан. Тогда они не станут требовать от властей исполнения закона! Разве ты уже забыл, о чем мы договаривались?!

Старик не обращал внимание на заключенных, будто тех тут и не было. Но Меликян был с этим не согласен.

— Ачэрнить?! Так вот как ви рэшаите праблема? Читобы зашытить себя и Ваш сын ат пазора, Вы гатови убить невиновных люди?
Этот вопрос отчего-то насмешил чиновника. В этот момент он, наконец, соблаговолил посмотреть на пленных и произнес:

— Невиновных людей не бывает. Думал, что вам это хорошо известно, — затем он подал знак рукой одному из стражей и вновь перевел взгляд на сына.

Охранник в ответ коротко то кивнул и, подойдя к Меликяну ближе, ударил его тупым концом короткого копья в висок. Давид упал на пол, потеряв сознание. Видя это, Шутов бросился к другу, судорожно проверяя его пульс. К счастью, тот был еще жив.
Затуманенным в приступе бешенства сознанием Загрей услышал лающий, счастливый смех своего мучителя. В этот момент льняной полог у порога чуть колыхнулся, а на поверхности застоялой воды в треснутой керамической чаше пошли круги.
Однако никто из присутствующих этого не заметил.

Хтонайос был счастлив. Много раз он представлял себе, как забивает до смерти этих людей, решивших ему противостоять. Однако он обещал отцу, что сделает это уже после суда и вынесения обвинительного приговора. Быстрой смерти, по его мнению, ни эти двое, ни их друзья не заслужили.

— Отпусти нас, Анит. И тогда я не стану трогать ни тебя, ни твоих прихвостней, — голос Загрея дрожал от едва контролируемой злости.

— Отец, ты это слышал?! Он говорит с тобой так, словно он сын Зевса! — садист подошел к своей жертве ближе. Присев на одно колено, он протянул руку к лицу Петра и сжал челюсть парня, заставляя того посмотреть себе прямо в глаза. — Думаешь ты сможешь выйти отсюда живым?

Шутов попытался оттолкнуть мужчину и высвободиться из унизительного захвата.
— Думаю, что ты психопат, питающийся чужими слабостями. Хочешь, чтобы я признался в том, чего не совершал? Этого не будет.

Именно на такой ответ и надеялся Хтонайос. Не поворачивая головы, тот обратился к своему отцу.

— Дай мне два часа, и он признается даже в неуважении к Аиду.

— К Аиду? А вот это сколько угодно, — с насмешкой ответил Хтонайосу арестант, стоило ему услышать знакомое имя.

Сейчас Петр был даже рад тому, что Давид потерял сознание и вся ярость сына чиновника обращена только на него. Загрей надеялся, что выдержит все то, что предводитель разбойников ему уготовил. В противном случае, Шутов не мог бы поручиться за безопасность невинных людей, которые могли бы оказаться поблизости.

Дионис хорошо помнил день, когда это произошло в прошлый раз. Этому предшествовала гибель его друга Александра. Они были близки, как братья, как семья. Впрочем, его настоящая семья была против их союза. И больше всех этому противился его отчим. Узнав о смерти Александра, Загрей-Дионис надолго лишился покоя.

Вскоре, когда боль утраты понемногу стала покидать его измученные сердце и разум, он, к своему ужасу, узнал о том, что стал причиной гибели многих ни в чем не повинных людей.

Когда Загрею рассказали об обстоятельствах их гибели, он вернулся в некогда ставший ему родным театр в Афинах, названный в его честь. В этом месте проводились не только спортивные состязания, но и театральные постановки, ценимые эллинами как отдельный вид искусства. Он бродил между искусно вырезанных мраморных кресел, потерянно наблюдая за тем, как слуги каких-то богачей пытаются отмыть пятна крови.
«Неужели это сделал я? Неужели моя любовь к Александру породила чудовище, которое в порыве душевной боли пыталось заглушить терзания, приступом сумасшествия?»

В тот день Петр принял одно важное для себя решение, заковавшее его на долгие годы в статусе отшельника, вдали от дома и мира, который он когда-то любил.
И сейчас тварь в обличии человека, возомнившая себя судьей и палачом, сама того не ведая пыталась достучаться до его темной стороны.

Этого Загрей допустить не мог.

— Думаешь, ты смелый? Посмотрим, как ты заговоришь после того, как я покажу, что для тебя приготовил, — зло усмехнувшись, Хтонайос пристально посмотрел на юношу, а затем, резко поднявшись, отошел к небольшому столику.

Откинув шкуру, он стал внимательно перебирать находящиеся там инструменты для пыток.

Видя, как его сын увлечен планированием «допроса», старик досадливо поморщился:
— Я дал тебе возможность жить нормальной жизнью, долгие годы прикрывая твои преступления! Но сейчас ты рискуешь нами обоими!

— Отец, не начинай снова. Мы это уже проходили. Знал бы ты, как мне противны все эти люди. Лицемерие одних и уступчивость других. С самого детства они смотрели на меня свысока. Теперь они получают то, что заслужили.

— Но если их друзья обратятся к городу, мне придется начать расследование!

— Вот для этого я и хочу с ним поговорить. Да, эти люди — не рабы, но они и не свои. Они чужаки. Никто не станет за них заступаться. Посмотри, они даже себя защитить не в состоянии, — в этот момент улыбка психопата была до странности пугающей.

— Сын, нам нужно его признание, а не его смерть. Тогда это успокоит людей и сделает нас героями в их глазах. Ты это понимаешь?

— Конечно-конечно, — вздохнув приторно-покорно, Хтонайос выжидательно уставился на отца.

Тот, нахмурившись, дал знак своим людям, чтобы они покинули помещение и уже собрался выйти за ними, как услышал за спиной нетерпеливый голос:
— Эй, не так быстро! Сперва закуйте обоих в кандалы, а потом можете проваливать!

К злости Хтонайоса, охрана не спешила выполнять приказ. Воины, все как один, повернули головы на своего господина и только когда увидели его согласный кивок, поспешили сделать то, о чем просил сын архонта. В своей работе им приходилось видеть много низменных поступков и самим поступать не самым подобающим образом, но даже таким как они было неприятно наблюдать за тем, что творил этот высокостатусный отпрыск знатного семейства.

Все то время, пока стражники были заняты пленниками, Хтонайос с оскалом, плохо походившим на улыбку, наблюдал за приготовлениями к допросу. К радости разбойника, его отец уже ушел, нервно отдернув полог. А через несколько минут за ним поспешила и стража.

Оставшись наедине с пленником, Хтонайос подтянул скамью поближе к стене, на которой приковали арестанта. Петр смотрел на него со смесью презрения и гнева. Но это мало его интересовало. Сейчас психопат по-детски радостно рассматривал странного парня, попавшего в его руки, отмечая межу делом, что тот не испытывал к нему никакого страха.

Для больного разума убийцы подобное восприятие было словно подарком небес. Никогда прежде он не видел такого в других. Он презирал людей за их страхи и слабости, а этот человек был совсем иным. Незнакомец в открытую бросал ему вызов, чем знатно веселил Хтонайоса.

Разбойник с досадой отметил, что с превеликим удовольствием поиграл бы с пленным чуть дольше, но времени оставалось мало. Ему нужно было выбить признание с арестанта к началу суда, который должен был состояться уже через три дня.

Дополнительной мотивацией для такого слабохарактерного человека как Хтонайос послужило то, что сын лорда не мог простить того унижения, которому его подвергли эти ничтожные чужаки, вместе со своими друзьями. Еще никто и никогда не позволял себе подобного с Хтонайосом. При воспоминании о странном «немом» человеке, которого еще вчера приставили к нему стражником, он передернул плечами и вновь перевел взгляд на пленника.

Руки и ноги Петра охрана заковала в кандалы, а шею опоясала толстой веревкой. Цепи были такими короткими, что Шутов не мог сделать ни шага.

— Прежде чем мы поиграем в одну игру, скажи мне, кто вы такие? — поигрывая острым лезвием удлиненного ножа, Хтонайос вопросительно уставился на свою жертву.
Шутов в ответ не произнес ни слова.

— Не любишь играть в игры или этот вопрос для тебя слишком сложный? — видя упорное молчание пленного, мужчина усмехнулся. — Если честно, мне не важно. Можешь не отвечать. Итак, приступим к игре. Правила просты. Я предлагаю тебе сделку, а ты на нее соглашаешься. И тогда, твои друзья, которых сейчас ищет моя стража, смогут уйти.
— В игру? Хорошо, давай сыграем в игру, но с другими условиями. Условие в нашей свободе. Если тронешь нас, даже гекатомба в честь Зевса не поможет тебе пережить эту неделю. Клянусь Богами, ты пожалеешь.

Бандит, выслушав арестованного, громко расхохотался. Резко оборвав смех, он в два шага сократил расстояние между ними и наотмашь ударил парня по лицу. Пощечина вышла такой звонкой и сильной, что тот ударился затылком о стену. Рана, которая только затянулась, вновь открылась, окрашивая волосы и камень в темно-красный цвет.

Хтонайос заметил кровь и завел свою руку за голову пленного, чувствуя на кончиках пальцев характерную влагу. Он с довольным видом надавил на место повреждения, причиняя Петру дополнительные болевые ощущения.

— Так вот оно что? Ты просто сумасшедший, который возомнил себя богом! — убрав ладонь с Петиной головы, он показал тому окровавленные пальцы. — Разве боги способны истекать кровью?
Бандит рассмеялся лающим смехом и покачал головой:
— Если толпа узнает об этом, думаешь, тебя пощадят? Мы объявим твоего друга в сговоре со спартанцами. А тебя — осквернителем богов. Боюсь даже представить, что после этого сделают с тобой люди.

— Разве это не ты решил, что выше закона и подобен богам? Ты — тот, кто по собственному желанию отбирает имущество и жизни других людей. Лучше бы ты побеспокоился о себе, Хтонайос, — усмешка Шутова вышла какой-то болезненной. — Я знаю таких, как ты. Знаю этот вид сумасшествия, уничтожающего все живое. Ты говоришь, что ненавидишь людей? Нет.

Припечатывая каждое слово, Загрей посмотрел в глаза своему «надзирателю»:
— Ты ненавидишь себя и свое больное сознание. Но боишься признаться в том, что ты другой даже своему отражению в зеркале, — юноша открыто насмехался в лицо своему мучителю и даже не пытался это скрыть.

Кажется, слова Шутова достигли цели. Потому что в следующую секунду его левое плечо пронзила обжигающая боль. Кровь моментально окрасила часть мужского одеяния, а также руку парня, стекая по ней к земле.

Хтонайос не стал довольствоваться результатом, а провернул лезвие в ране, от чего Петр не сдержалась от крика. Между тем, мучитель не спешил вынимать нож из раны, с восторгом наблюдая за тем, как его жертва мучается.

Шутов застонал и закрыл глаза. Его тело подрагивало от боли и все, что он сейчас мог — это попытаться отключить ее, хоть немного. Получалось с трудом.

Склонившись над ухом заключенного, который одновременно и злил, и притягивал к себе внимание, мужчина произнес хриплым полушепотом:

— Давай я повторю свою просьбу. Скажи гражданам Триполицы, что ты и твой друг собрались передать сведения о городе своему нанимателю и, возможно, мы не станем преследовать твоих друзей.

С трудом открыв глаза, Петр сфокусировал взгляд на своем мучителе, делая в предложениях паузы:

— Я... тебе... не верю. Ты психопат. Больной ублюдок, который... ненавидит этот мир и его жителей, не считая их за людей. Разве животным дают обещания, которое стоит выполнять? Я не...

Шутов не успел договорить фразу, потому что его горло сжали крепкие мужские пальцы. Давление было столь сильным, что от недостатка воздуха у него закружилась голова. Грудь опалило огнем, а боль от раны стала распространяться по всему телу, отдавая в руку острыми, резкими пульсациями.

Сын архонта приблизил свое лицо к лицу плененного юноши и процедил сквозь зубы:
— Я ненавижу таких, как ты. Думаете, весь мир принадлежит вам, потому что вы умеете собираться в группы, называя друг друга друзьями? Но вы не лучше меня! Это я лучше вас всех! Ведь только страх способен сделать человека сильнее! — отпустив шею Петра, Хтонайос вернулся к столику, бросив окровавленный нож к остальному оружию.

В попытке восстановить дыхание Петя закашлял, но сумел отдышаться и посмотрел в сторону Давида. Тот все еще был без сознания. Убедившись, что его друг жив,

Шутов закрыл глаза и откинул голову назад, прислонившись затылком к заштукатуренной стене.

Между тем, после недолгих раздумий, выбор Хтонайоса пал на кнут. Длинный плетенный ремень из сыромятной кожи с узлом на конце был тем орудием, которое он любил применять в отношении своих рабов, пока жил в доме отца. Тщательно его рассмотрев, сын архонта с довольным видом опробовал его в деле. Кнут просвистел в воздухе и хлестнул по глиняному кувшину, стоящему у стены. Кувшин тут же раскололся на куски.
Этот звук заставил Петра открыть глаза. Взгляды палача и пленника встретились в недолгой молчаливой дуэли, пока у садиста не выдержали нервы. Сделав выпад вперед, он нанес юноше первый удар. Резкий свист плети метнулся навстречу прикованному к стене арестанту, неся с собой волну рвущегося воздуха, моментально оставляя на неприкрытой тканью молодой коже длинную красную полосу. Почувствовав боль, Петя вскрикнул и весь сжался, низко склонив голову к груди. Но ему не дали прийти в себя.
Удобно перехватив орудие наказания, Хтонайос в исступлении обрушил на пленного град остервенелых ударов. Сейчас перед ним был не заключенный, а тот, кто вобрал в себя все то, что ненавидело и, вместе с тем, к чему тянулось его больное, затуманенное сознание. Он словно видел в Петре и свою родственную душу, и своего злейшего противника, не слыша ни его стонов, ни вскриков. Такое взаимоисключающее сочетание сводило мужчину с ума. Ярость и восторг охватили убийцу, словно в тумане ликующим над поверженным врагом. Кровь била в виски примерно с тем же ритмом, с которым он наносил свои удары по истерзанному телу своего пленника.

Содранная кожа на ногах, груди и животе Шутова кровоточила. Одежда, превратившись в окровавленные лохмотья, свисала на нем неровными кусками.

Первое, что увидел Хтонайос, подойдя ближе — это глубокие раны в области ключицы, запястий, головы и плечей юноши. Видимо, в попытке увернуться от ударов, тот пытался закрыться, но цепи не давали этого сделать. На парня было страшно смотреть.
Только сейчас сын лорда вспомнил о данном отцу обещании не причинять пленному сильного вреда, поскольку знал, что толпа, перед которой они выставят его напоказ, этого не одобрит.

По традиции полиса, на суд осужденный приходил, по возможности, в целости и сохранности и только после того, как его вина была доказана — приговор приводился в исполнение.

— Мне нужно было всего лишь твое признание! — часто дыша, Хтонайос чувствовал одновременно и злость, и панику. Он вновь казался тем малодушным и боязливым пленником, которого парни вели в город днем ранее. — Это все твоя вина!
Поразмыслив немного, сын архонта позвал двух стражников.

— Пусть служанки приведут его в порядок, забинтуют раны, а когда придет время везти его на суд, то переоденут его в гиматий. Чем меньше ран на нем увидят — тем лучше, — Хтонайос отбросил хлыст в сторону, досадуя, что привел задуманное в исполнение раньше, чем планировал.

Наблюдая за тем, как стража осторожно опускает юношу на носилки, готовясь исполнить приказ, бандит прорычал последнее указание:
— Если на площади спросят, скажете, что он повздорил с другим пленным, когда тот обвинил его в предательстве.

— А что делать со вторым?

— Унесите его в камеру и приведите в чувство! Слушание будет только через несколько дней. Пошевеливайтесь, живо! Или займете его место! — прорычав какое-то ругательство, сын лорда недовольно скинул со стола ножи и, вытерев ладони о полог, вышел из мастерской и направился в сторону бани.

Гиматий.

Однако, гиматий являлся древнегреческой одеждой не только в среде служителей Диониса.

Кнут.

Кнут, сплетенный из натуральной кожи.