Глава 22. Новый сон
Придвинувшись поближе к огню и тщательно завернувшись в плащ, Тихоновский сидел без движения.
Он продолжал смотреть на то, как огонь от костра со всей тщательностью, будто изголодавшийся по мясу большой, рыжеватый ирландский сеттер, поедает брошенные в него поленья.
Слышно было, как неподалеку переговариваются парни. Где-то в ветвях вновь заухала сова, которой через секунду вторил резкий крик неясыти. Спустя какое-то время затихли почти все звуки, а воздух, набравший запахи земли, листвы и трав, в сочетании с запахом догорающего костра стал еще более насыщенным. Отблески пламени плясали в голубых глазах Андрея, делая его черные зрачки с красными всполохами немного пугающими.
Под глазами Тихоновского пролегли темные круги. От улыбки, которая когда-то была его визитной карточкой, будто бы не осталось и следа. Сейчас о ней напоминали только небольшие морщинки вокруг рта.
Спрятав лицо в ладонях, Андрей тихонечко застонал. Ему казалось, что он не справляется, что информации слишком много, что весь сегодняшний день больше походил на бред сумасшедшего, чем на что-то реальное. Так, за подобными мыслями он не заметил, как уснул, убаюканный треском от горящих в темноте поленьев.
Заметив это, Никита неодобрительно покачал головой и, поднявшись с бревна, на которое присел десятью минутами ранее, соорудил из веток и лапника настил. Он постарался сделать это поближе к костру, подкинув туда несколько сухих крупных веток.
Закончив с местом для ночлега, некросетий неловко протер выпачканные в земле руки о спортивный костюм и, подойдя к Андрею, встал напротив него в некоторой нерешительности. Он уже собрался было поднять Тихоновского на руки, как его опередили Меликян с Монаховым. Они не доверяли тому, кто не подпадал ни под одно известное им определение. Несмотря на то, что с профессиональной точки зрения Давид симпатизировал самому интересному случаю в своей практике, однако это еще не делало их друзьями.
Ни слова не говоря, Женя резко оттолкнул Никиту в сторону, чем вызвал у того предостерегающий и недовольный рык. Аккуратно и так, чтобы не разбудить друга, он сам уложил Тихоновского на настил, укрыв его пледом, который, к тому времени, любезно предоставил Шутов.
Мертвец смотрел на Евгения исподлобья.
— Нэ знаю, чито бы я делал, если би узнал, что магу васкрэсить челавек. Бедный Андро, савсэм переживательный становица, — Меликян отошел в сторону, искоса поглядывая на Никиту. Он так привык видеть того на секционном столе, что не вполне понимал, как ему стоит относиться к ныне живому господину Боголюбову.
— Как что? Организовал бы свой собственный клан, назвал бы меликаняны. Почти как македоняне, с примерно той же любовью к вину и застольям, — Евгений произнес это деланно-серьезным тоном, отчего Шутов, не сдержавшись, прыснул в кулак.
— Вот ты шутица, Евган джан, а мэжду тем ми еще не знаем, чито делать с этим бандит, — Давид указал на связанного веревкой убийцу и нахмурился.
— Мы все равно идем в сторону города. Сдадим его властям, — ответил Шутов за Евгения.
Петр посмотрел сперва на Давида, а затем вновь на лежащего без сознания Хтонайоса и добавил:
— Но чтобы к нам не возникло вопросов, понадобится легенда.
Загрей проверил узлы на веревках, которыми был перевязан лежащий без сознания мужчина и продолжил развивать свою мысль:
— Вы с Андреем можете прикинуться братьями. Никиту представим, как его немого слугу, тем более что выдумывать здесь особо ничего не придется, все почти так и есть.
— Хорошо, допустим. А как быть с тобой и Давидом? На братьев вы не сильно то и похожи.
Шутов в этот момент сидел рядом с Меликяном и сильно контрастировал своим худощавым телосложением на фоне крепкого и коренастого патологоанатома.
— Ми будем друзья! Я скажу, он мой младший друг! Да, Петрос?
— Меликян, не хочу тебя разубеждать, но греческая версия мужской дружбы в этом мире сильно отличается от той, к которой ты привык. Однако, возможно, у Богов с этим все обстоит несколько иначе. Да, Шутов? — Женя и сам не знал, почему вдруг вспылил, но сказанного не воротишь.
Между тем, слушая речь Монахова, сам Петр все больше краснел. Даже тут молодой человек оказался верен своей природе, которая всякий раз ставила его в идиотское положение. И этот случай не был исключением. Сорвавшись со своего места, он вдруг стрелой подлетел к Евгению. От столь эмоционального поступка, споткнувшись по пути о камень, Петр ожидаемо полетел носом вперед, уткнувшись Жене в район солнечного сплетения. Бедняга на несколько секунд неподвижно замер.
Заготовленная еще секунду назад пламенная речь Загрея о дружбе, которую не понять таким людям, как Монахов, канула в Лету. Петр поднял на Женю растерянный взгляд зелено-карих глаз, а тот думал о том, как поступить: отойти в сторону и вежливо поинтересоваться в порядке ли нос Пети или же предоставить Шутову право самому выкручиваться из сложившейся ситуации. Евгения все происходящее веселило. Чего нельзя было сказать о его незадачливом коллеге.
Между тем, Загрей постарался взять себя в руки и сделал несколько шагов назад. Бедняга был красным как рак, но держался стойко. Он поднял глаза на Монахова, вздернул нос и с гордо поднятой головой четко произнес:
— Мои пристрастия, вкусы и предпочтения тебя не касаются. И очень надеюсь, что так будет и впредь.
Эти слова отчего-то задели Евгения. Он решил ответить сыну Зевса и Персефоны той же монетой.
— Как я уже говорил ранее, я никогда не интересовался жизнью и предпочтениями беспечных идиотов, способных рисковать чужими жизнями.
Услышав эту фразу Загрей побледнел, заморгал и будто бы забыл, как дышать. Какое-то время он ошеломленно и немного испуганно смотрел на Женю. Судя по его потерянному взгляду, парень унесся в прошлое, о котором не знал, да и не мог знать Монахов. Под глазами лаборанта проступившие за день синеватые тени, сейчас казались особенно четкими.
Всякий раз, когда между парнями возникало перемирие, кто-нибудь из них стремился нарушить его каким-либо неосторожным словом.
Видя реакцию своего коллеги, Евгений моментально пожалел о сказанном. Он почувствовал отвращение к самому себе, но не спешил извиняться перед Петром, прекрасно понимая, что это не решит проблемы, а возможно даже усугубит ее, начни он сейчас оправдываться. Он и сам не знал почему так методично стремился создавать между ним и Шутовым пропасть, делая их сближение еще более невозможным. Парадокс был в том, что, несмотря на проблемы, которые мог создавать конфликт, он вместе с тем давал Жене некоторое чувство гарантии. Но что именно гарантировала ему возникшая между ними дистанция, Монахов не знал.
Почувствовав на себе неодобрительный взгляд Меликяна и Никиты, Евгений прорычал что-то нечленораздельное и ушел в сторону костра, рядом с которым соорудил примерно такой же настил, как и у Тихоновского. Чтобы как-то себя успокоить, Женя решил, что всему виной сказавшееся за день напряжение, говорившее за него этой весьма странной ночью.
В глубине души ругая себя за несдержанность, Евгений укрылся плащом с головой, подложил под голову руку, прикрыл уставшие глаза и понемногу погрузился в дрему. Какое-то время он вполуха слушал подбадривания добросердечного Давида, который носился с Петей, по мнению Монахова, как с писаной торбой, и сам не заметил, как уснул.
Жене снилось, что он стоит посередине залитого лунным светом античного здания, подозрительно похожего на храм. У искусно выложенной мозаикой стены иномирец увидел большое зеркало, напротив которого стоял Шутов. На Шутове был красный хитон, ладно подчеркивающий его фигуру. Хитон украшала черная тесьма и вышивка виноградной лозы того же черного цвета. Небрежно брошенный черный гиматий лежал на полу. Казалось, ничего не могло отвлечь Загрея от его дела. В эту минуту он всецело погрузился в созерцательный процесс своего отражения. И на какое-то время окружающее пространство словно вторя ему, приглушая все прочие звуки, доносившиеся снаружи.
Внезапно тишину нарушил топот копыт. Судя по тяжелому перестукиванию, это было довольно крупное рогатое животное, которое сейчас в ярости неслось в широкий дверной проем, не видя перед собой никакой преграды. И, прежде чем Женя успел отреагировать, рога большого белого быка пронзили грудь несчастного юноши. Из разорванной раны хлынула алая кровь, столь яркая, что казалась единственным цветным пятном во всем этом пространстве.
Разум Евгения прошила яркая вспышка. Картинка вдруг изменилась. Сейчас он видел обрывки погони. И снова в ней был Загрей, но уже не один, а с кем-то еще, кого Монахов никогда прежде не видел. Юноши неслись по лесной дороге, рассекая воздух грудью. У них перехватывало дыхание, сердце бешено колотилось, а ком все сильнее подступал к горлу. Невзирая на усталость, они бежали все быстрее, надеясь оторваться от преследователей. Женя не видел кто это мог быть, однако чувствовал их приближение.
За секунду до вероятной трагедии Евгений внезапно проснулся, жадно хватая ртом воздух.
Над лесом стояло раннее утро.