Глава 5
— Учеников, избранных на должность старост каждого из факультетов, просим подойти к кабинету профессора Макгонагалл, для дальнейшего распределения обязанностей, — громко раздался голос из стен Хогвартса.
Для Драко это было ещё одним жалким напоминанием, что опускало на землю и заставляло повиноваться, кажется не только неопределенному звуку из стены, но и всему, что происходило в его жизни.
— На кой-чёрт мне сдались эти обязанности, — кричало его подсознание, а ноги продолжали медленно нести к нужному кабинету.
Когда парень вошел в аудиторию, все уже стояли вокруг просторного стола, но даже тот казался песчинкой в сравнении с размером кабинета, что со всех сторон поддерживался не менее большими колоннами, выполненными в готическом стиле. Повсюду висели картины известных волшебников и волшебниц. Стены, вымощенные камнем, делали воздух холодным и влажным, было темно, несмотря на то, что кабинет был утыкан высокими канделябрами. Они лишь придавали загадочности и, поэтому, хорошо вписывались в интерьер. Драко ещё никогда не удавалось прежде быть здесь, но он был приятно удивлён. Ожидая увидеть уютные ковры, камин, мебель, выполненную в тёплых тонах, всё, над чем можно было не задумываясь поставить подпись «искренне ваш, преданный Гриффиндор», парень чувствовал себя спокойно, ведь кабинет чертовски напоминал его родную гостиную.
Вдруг тишину и пустоту кабинета прервал звонкий голос учительницы.
— Рада видеть всех вас, — обращалась Макгонагалл к ученикам, — многие уже знают, о чем пойдёт речь, но, могу заметить, наши ряды пополнились новыми студентами, — демонстративно переведя взгляд на Драко, сказала женщина.
— Похвально, что всех вас интересует жизнь не только личная, но и школьная, и поэтому давайте распределим обязанности, чтобы скорее приступить к работе, — уверенно говорила уже давно заученную речь профессор.
— Каждая пара студентов, а это Хаффлпафф-Рейвенкло и Слизерин-Гриффиндор, получит пергамент с программой мероприятий на предстоящий год. Время и дни там также указаны. Если есть вопросы, пожалуйста задавайте. Если они появятся позже, вы знаете где меня найти. И да, Гермиона, — сладко и не предвзято произнесла имя любимой ученицы Макгонагалл и с милой улыбкой на морщинистом лице продолжила, — возлагаю на тебя ответственность ввести Драко в курс дела и провести в новые апартаменты.
Та лишь настороженно кивнула в ответ и продолжила задумчиво рассматривать пол. От стыда, от того, что напоминало об утреннем инциденте в библиотеке, от печальных разговоров о матери, она лишь хотела забыться, очередной раз претендуя на должность старосты факультета, но, кажется, что-то пошло не так. Гермиона молчала оттого, что не в силах была выговорить и слова. Слизеринец для неё не был просто однокурсником или партнёром по исполнению новых обязанностей; для девушки парень был известным своей жестокостью человеком.
Глядя на холодное лицо Драко, который как строгий учитель соглашался до времени иметь терпение и ждать своей участи, Гермиона знала, что сказать. Сказать то же, что, что говорила всегда, но она не решалась.
Но прежде чем девушка успела что-нибудь предпринять, Макгонагалл приподняла голову, приподняла очки на лоб, прищурила глаза и пристально посмотрела на неё, что вынудило нервничать ещё больше.
Гермиона героически приняла пергамент с новыми заданиями, не подходя близко, но жестом давая понять, что блондину следует идти за ней, осторожно вышла из кабинета.
Она ведь не могла сказать что-то или возразить учителю, поэтому, стараясь смириться или делая себе одолжение, пытаясь не закричать от возмущения, молча ненавидя того парня, что стоит в другом конце аудитории, спокойно пошла по направлению к той комнате, что ей придётся целый год делить с Драко.
Они молчали, и поэтому каждый новый шаг или вздох давался с трудом, дабы каждый хотел представить, что идёт в одиночестве. Гермиона шла впереди и потому не видела Драко, но это не успокаивало, а, наоборот, заставляло все мышцы напрячься, превращая живое тело в каменное. Ведь она чувствовала его взгляд, тот, что был пропитан ненавистью, хоть и не выражал ничего агрессивного снаружи. И почему-то холодный воздух между ними вдруг стал обжигающим настолько, что капелька пота пробежала по её побелевшему от страха лбу.
Больше всего девушку поражала его невозмутимость: ни усталость, ни злость, ни радость не имели над ним власти. Ей не верилось, что Драко Малфой состоит из плоти и крови, как другие люди. Чересчур искусно он владел собой и окружающей его реальностью.
Драко пытался контролировать свой гнев, но понимал, что если Грэйнджер сейчас откроет свой рот, то весь его поток мыслей по этому поводу выплеснется на гриффиндорку, не давая пощады.
Парень чувствовал себя ничтожной щепкой, попавшей в колёса неизвестной ему, но чертовски правильно действующей машины.
Слава Мерлину, Гермиона, кажется, это понимала, или это было обоюдным, но в конце концов до портрета, что отделял их от нужного места, никто из них не проронил ни слова.
— Феликс Фелицис, — тихим, дрожащим голосом прошептала Гермиона, и портрет всадника без головы принял учеников к себе во владения.
Для девушки комната была знакомой и родной, ведь предыдущий год она ее делила с Луной из Рейвенкло. Но эта привычность только раздражала, напоминая о беззаботных и веселых вечерах в компании блондинки. Она не могла до сих пор поверить в то, что парень, стоящий рядом — чертов Драко Малфой, но тем не менее, пыталась вести себя с привычным спокойствием и учтивостью.
Для Драко всё было новым.
Открывшаяся перед ним зал-комната, соединяющая две другие общей ванной, была не такой просторной, как гостиная каждого из факультетов, но в ней было достаточно места, чтобы вмещать в себя большой книжный шкаф, диван и просторное окно, под которым располагался письменный стол со всей канцелярией. И если бы не тот факт, что рядом с ним мисс всезнайка школы, грязнокровка Грейнджер, Драко бы был вполне доволен. Но об этом уже было поздно задумываться, ведь девушка стояла в метре от него.
— Твоя комната слева, моя комната справа, — серьёзно проговорила Гермиона, — ванная общая.
«Неужели мне придётся с ней что-то делить», — думал Драко, а взгляд становился разъяреннее.
— Можешь так не стараться, Малфой, эта идея мне нравится не больше, чем тебе. Так что засунь своё возмущение в задницу. Тебе никто не поможет, даже твой папочка.
Мысленно карая себя за эти слова, особенно за последние, Грейнджер, во избежание очередной стычки собиралась идти к себе в комнату, но голос, прозвучавший за спиной, не хотел оставлять этот поступок незамеченным.
— Блять, да как ты вообще смеешь говорить о нём, тупая грязнокровная сука, тебе слова не давали, — громко прокричал Драко. Его нервы были на пределе, а голос Грейнджер был как своего рода спусковой механизм, который только что сработал. Слова, безжалостно выплюнувшиеся в затылок Гермионы, ударили в голову. Девушка увидела и почувствовала, как похолодела кожа рук и жаром осыпала кровь виски. Она не могла более делать вид, что парня не существует, поэтому резко повернулась к нему лицом, раскрасневшимся от злости, и продолжила:
— Мне слова не давали?! Серьезно, Малфой?! — вопросительно воскликнула девушка. — Ты, чёртов, расист, как и вся твоя семейка. Неужели кого-то ещё интересует твоя голубая кровь? Как же мне чертовски ненавистен этот аристократический принцип чистоты вашей крови, которой вы постоянно читаете дифирамбы. Как тебе не понятно то, что есть в людях вещи гораздо важнее этих — ум или добродетель, а вовсе не благородное происхождение, — продолжала Гермиона, — я хотя бы верю в свои собственные убеждения, не те, что мне навязала кучка психически нездоровых людей. Жаль тебя. Наверное, грустно ощущать себя никому ненужной пешкой в чужих руках, не правда ли? Ты просто трус.
Жадно глотала воздух, будто бы его категорически не хватало.
Лицо Драко скривилось от чересчур вызывающей дерзости Гермионы. Никто не мог общаться с ним так, как это делала в данную минуту она. Поэтому, он не имел права оставить эти слова безнаказанными. За все нужно платить.
— Да что ты вообще понимаешь, дура! — восклицал Драко, — Разве не ты боишься сделать и шага, не посоветовавшись с друзьями, разве не ты сегодня сидела одна и ныла, как последняя сука? Как ты можешь говорить о трусости и называть меня таким, если сама ничего из себя не представляешь? — проговорив эти слова и переведя дыхание, парень начал подходить всё ближе, заставляя девушку отступать назад всё дальше. Он хотел, чтобы звук его голоса заполнил её маленькую голову. Хотел, чтобы она поняла, что не надо связываться с ним. Ведь, он знает, методом долгих практик, как причинить человеку боль, дёргая за правильные и нужные ниточки.
— Ну, что? Наша маленькая оптимистка Грейнджер, мне продолжать? — тихо и с ухмылкой спросил Драко, сделав ещё шаг навстречу. Он видел, как меняется лицо Гермионы. Как оно из уверенного и высокомерного, принимает вид обиженного, а розовые раскрасневшиеся щеки блестят от слез. Драко нравилось видеть и ощущать результаты своих стараний, это ему придавало сил, и, не дождавшись её ответа, он продолжил:
— Ты готова верить в других по той простой причине, что боишься за себя. Твой ебаный оптимизм — чистейший страх. Ты приписываешь своим друзьям те праведные черты, из которых можешь извлечь выгоду для себя, представляя, что делаешь это из великодушия, — прижав к стене девушку, объяснял Драко. Парень был намного выше Гермионы, и поэтому ей приходилось задирать голову, когда он с ней разговаривал, что пресекало ощущениям безопасности. Драко стоял настолько близко, что чувствовал тонкую струю её дыхания. Вишневый запах заполнил всё пространство между ними, а парень продолжал жадно вдыхать его. Ведь это был не только запах ягод, но ещё горечи, злости и презрения. Запах опьянял, кружилась голова, хотелось больше, но, нарочно игнорируя это, парень должен был собраться с мыслями и закончить то, что начал.
— Думаешь ваша святая троица не обошлась бы без всезнайки Грейнджер? Когда последний раз ты действительно была им нужна? Они постоянно таскались за тобой, воображая, что спасают от одиночества, с тех пор, как у тебя умерла мать. Им всего лишь жаль тебя. И да, Грейнджер, совесть и трусость — одно и тоже. Надеюсь, ты когда-нибудь это поймёшь, — шептал Драко. Его голова была наклонена в сторону Гермионы, а губы находились в неприличной и тем самым более нужной и правильной близости от её уха. Драко говорил шёпотом. Таким, что заставлял подниматься волоски на её теле. Парень наслаждался этим зрелищем, упиваясь каждой новой минутой, той, в которую девушка напротив сходила с ума, захлебываясь и давясь его злостью. Границы приличия между ними, кажется, были нарушены, но не стерты окончательно.
Его голос, умело сменяясь то криком, то тихим, еле слышным шепотом, заставлял тело Гермионы дрожать.
Заметив выражение её лица, Драко почувствовал, как все внутренности сжались. Она, широко раскрыв из тёмных впадин свои покрасневшие, сквозь длинные черные ресницы смотрела на него не так, как в прошлый раз. Драко мог поклясться в этом.
Томная, жалкая, давящая боль, читалась сквозь её карие.
Унижение, стыд.
Почему это всё в ней? В этой маленькой несчастной девчонке?
Без лести, погрешности.
Драко перестал кривляться.
Сжалился.
«Грэйнджер, живая, и несчастная смотрит на меня».
Почему она такая?
Обнажая свои чувства, она ждала в его глазах оправдания?
Оправдания своей боли.
Собственное лицо, когда он на нее смотрел, казало ему уродливой маской, а тело дешевой заводной куклой.
Похожими на серые камни глазами он безучастно смотрел на мир, и никогда не было в них ни отвращения, ни страсти, ни любви. Драко будто бы принимал все что видел. И всегда казался спокойным.
Безумная волна сочувствия, сострадания, жалости.
Всё это он пережил в один момент.
Но ему было этого недостаточно. Он хотел погрузиться в её стыд, утонуть в ней и изнутри, как губка, впитывать всю темноту, что заставляла её глаза капать горьким ядом, тем самым оставляя все это, до жути ненужное, себе.
Ведь парень привык этому.
Он давно знал, как умело и потому правильно скрывать свои чувства. Вряд ли бы от этого что-то в нем переменилось, но тем самым он бы смог сделать Грэйнджер капельку счастливее. Вернуть ей былое умиротворение и ту, постоянную жизнерадостность, с которой она на каждом уроке, демонстрируя свои знания, тянула вверх руку.
Давно ли она перестала улыбаться?
Неужели Гарри или Рон могли сделать её такой несчастной? Ученик вдруг проникся желанием найти Поттера и набить ему рожу. Не потому, что тем самым он пытался защитить ту маленькую девушку, нет. Он хотел этого только потому, что всегда это делал, и не нужно было искать никакой новой причины или оправдания.
Может, он был не прав — ложь.
Он всегда мог оправдаться, до конца, растя годами свой нынешний пафос.
Драко бы сделал это для себя, просто так, чтобы утешить ноющую боль своего сердца.
Парень с особой силой сжал руки, проявляя раскрасневшиеся костяшки пальцев.
Боль отрезвляет.
Он один до конца — эгоист.
Чтобы никто никогда не смог понять, как тот жил или любил...
В жадной истоме они продолжали рассматривать лица друг друга, будто бы видели их впервые.
Наверное, на мгновение они уже были вместе. Лишь ничтожная частица души оставалась в этой комнате, мучаясь вместе с телом.
— Я живу, как хочу, и расплачиваюсь за это сама. Обойдусь без твоих комментариев — сказала девушка и опустила голову. Мыслей в голове было много, но это единственное, на что хватало сил.
Наконец, Драко, отпрянув от Грэйнджер, давая ей шанс побыть в одиночестве, а себе — захлебнуться в море своего цинизма, быстрым шагом направился к своей новой комнате. Гермиона, ещё долго стоя у стены, прогоняя в голове его слова, задумчиво смотрела в окно.
Молча, не решаясь пошевелиться, она лишь пыталась найти силы сделать ещё один вдох.
Злость и отвращение к себе, то, что она испытывала с начала дня, подпитывалось каждым словом, холодно произнесенным Драко.
Гермиона лишь надеялась, что это состояние не станет для неё естественным и обычным.
Прошел уже где-то час с того момента, как закончился тот неприятный разговор. Девушка, лежа на кровати своей новой комнаты, думала о нём. Его лицо, со всеми вымощенными на нём, не то от злости, не то от усталости, морщинами, врезалось в память и не давало покоя.
Тогда, в гостиной, и библиотеке, его лицо... Оно пугало.
Гермиону поразило то выражение, с которым он смотрел на неё. Оно не было похоже на те эмоции, что демонстрировал парень на протяжении пяти лет, задевая, пытаясь оскорбить...
Нет.
Смотря в его, по-холодному серые глаза, она вдруг ощутила на себе всю грусть, что он безнадёжно пытался скрыть, оживляя лицо фальшивой ухмылкой. Эта грусть не была гнетущей, отчаянной скорбью, ночью души, той, что была прежде. Эта грусть была нежна. Светлая и чистая, как слеза, которая была готова упасть с его глаз. Казалось, парень просил помощи, умолял, но так тихо, что не было слышно, а только глаза выдавали истинный цвет его настроения.
Гермиона никак не могла перестать думать об этом. То новое, что она открыла в его характере, настораживало и пугало. Ведь всё то время, до этого момента, девушка, оставаясь преданной своим убеждениям, считала Драко очередным избалованным богатеньким сынком. Так ведь было проще.
С самого первого курса парень, выказывая свою желчность в сторону Поттера, быстро зарекомендовал себя в глазах всей троицы злым и хитрым. Вспоминая все его проделки, Гермиона осознала, что первая начала это противостояние, дерзко отозвавшись о его игре по квиддичу, намекая на то, что мальчика взяли в команду не из-за таланта, а денег отца. Девушке было стыдно от этой мысли. Гарри всегда подбивал друзей против Малфоя, поставив на нем клеймо школьного задиры. А авторитет «мальчика, который выжил» не оставлял сомнения думать иначе.
Но, неужели, Гермиона была так слепа. Поддалась чужому влиянию.
Как безнравственно.
Самобичевание девушки приобрело своего рода сладострастие. Виня себя, она чувствовала, что никто другой не в праве более винить ее. А запретные мысли о Драко приобретали удивительный интерес, ведь она знала, что ни с кем, кроме самой себя, их не разделит.
Драко просто лежал и проклинал этот чертов день с этим чертовым старостатом и чертовски заносчивой Грейнджер.
«Неужели всё это действительно было?» — несколько раз переспрашивал себя парень, закуривший то ли от нервов, то ли от привычки быть нервным, или просто ностальгия по будущему вынуждала его зажигать ещё одну, наверняка последнюю.
«Неужели всё это, такое чужое, невероятное, невозможное, произошло с ним?»
«Просто ли это было неудачным стечением обстоятельств, или давно уже стало закономерностью?»
Ему не хотелось видеться с ней. Ведь любое противостояние высасывало силы и переставало быть противостоянием, как только оно кончалось. Нет, обида не забывалась, но острые слова, озлобленные выражения на лицах, раздражение пропадали. Скрывались где-то там, в недрах подсознания.Но сам факт обиды превратился в рутину и каждый раз давал о себе знать при виде её кудрявых каштановых волос.
Все слова уже были сказаны, а если не сказаны, то продуманы и осмысленны. Но они всё равно продолжали говорить. Иногда молчали, пока это молчание, что редко задерживалось между реплик, переставало быть естественным.
Драко наконец докурил сигарету и, оставив себя с темнотой, затянул покрепче на шее черный шарф с фамильным гербом на углу. Так намного комфортней и привычней было дышать.
Холодный воздух вечера придавал уверенности.
Парень нуждался в одиночестве, хоть и был всегда один, но мысль, что за стенкой лежит грязнокровка, не давала шанса не думать о ней.
В местах, пропитанных торфом, рядом с озером, где болотные краски вдруг становились одушевленными, он был призраком.
Это чертовски спасало.
В темноте леса, канувшего в чащу, кажется, навеки, Драко кричал, словно падая в тишину.
Там, в забытых местах, он слышал, как шумно звучало озеро, врезаясь в безмолвные камни. Эти громкие звуки, сливаясь в одну и ту же, но всегда разную мелодию, давали нужный покой.
Всё это было грустным, но чуть меньше, чем странным. Постоянное ожидание чего-то, ставшее бременем, оплетало его тело с ног до головы.
Драко давно перестало пугать отсутствие времени. Он знал, что уже никогда не станет лучше.
Может быть, сломаются стены, а вопли устанут вопить шёпотом. Только и всего. Тишина, которой он так жадно упивался, ломала его изнутри.
Но молчать — грех, умирать — так просто.
Сидя у реки, он думал о прошлом. Том, что ещё не было пропитано цинизмом, том, которое своим сладким запахом цветов возле дома, приглашало каждый раз, звало к себе, манило беспечностью и миром. Вдруг становилось чуточку легче и само собой получалось замечать красоту того момента, в котором он находился в настоящем. Слушать, как светятся звезды, упиваться щебетом птиц, забываться в шуме волны.
Но уже было поздно.
Прошлое начинало совокупляться с будущим, что размывало границы, а вечно холодная зима смешивалась с жарким летом. И этот контраст становился до чертиков бесцветным, отягощая мнимую уверенность в себе.
Эта уверенность постепенно становилась живой маской его лица. После бетона она становилась в разы жёстче.
Драко чувствовал, как его железные глаза капают горечью.
Он был словно лёд, что стал бременем души человека. Он ощущал всем телом, как природа пробуждает эмоции, заставляя почувствовать себя снова живым. Но это были всего лишь воспоминания, оставшиеся где-то в далеком прошлом.
Он вскрикнул, и крик этот, подхваченный эхом, заметался, казалось, меж деревьев, а деревья эти, казалось, толпой спешили ему навстречу, тесня друг друга, и сомкнулись над ним, преисполненные сострадания...
Наверное, Драко простыл, раз так ныло сердце, но душа его всегда тянулась к падали. Парень лишь искал в темноте понимание.