Глава 4
Драко взглянул на часы — 9:00. Оказывается, он только два часа проспал, но усталости уже не чувствовал. Пожалуй, нет смысла стараться заснуть снова — проснёшься потом разбитым, с тяжёлой головой. Драко, проклиная всё, что попадалось ему на глаза, всё-таки поднял своё тело и спустя пять минут уже стоял под обжигающими каплями воды в надежде, что они отогреют вечно холодные руки.
Каждое утро Драко давалось тяжело, так как по ночам он любил проводить время в одиночестве (но никто об этом не знал): читая книги или думая о прошлом, неважно, но это создавало огромную проблему просыпаться рано. После ванной комнаты он оделся: чёрный свитер и тёмные джинсы, что были одними из его часто носимых, по-красивому оттеняли бледность его кожи, а свитер, не плотный, но такой, что можно было рассмотреть на расстоянии метра его вязку, облегал так, что просматривались мышцы и элегантно подчеркивалось уже возмужавшее тело. Даже прическа в этом году выглядела более опрятной: длинная челка, некогда свисавшая со лба, отросла и стала частью тех волос, что парни легким движением руки зачесывают назад.
С тех пор, как Драко преобразился, хотя многие юбки школы и до этого считали его красавчиком, ни у кого из его друзей и однокурсников не возникало вопросов о причине его отсутствия по ночам. Каждый думал по-своему, в меру своей испорченности, но в целом все их предположения были одинаковы. Особенно сильно переживала Пэнси, потому как давно уже была в него влюблена. Её любовь была подобна той, которой Драко любил свою семью, но отчаянней. Она его до чёртиков уважала и почитала, хотя Драко, не испытывающий к ней ни малейшего интереса, только пользовался ей, чтобы утолить свои плотские инстинкты. А Паркинсон, как истинная альтруистка в любви, которая затуманила её сердце и разум, была готова на всё, лишь бы сделать Драко приятно.
Достав из кармана мантии сигарету, парень подошёл к большому окну напротив шкафа. Вид выходил на глубины реки, а за стеклом плавали чуть заметные для глаз тёмные и тем не менее гигантские водные существа, похожие на драконов, но имевшие не привычные всем крылья, а массивные жабры. Песни этих животных, похожие на рёв диких зверей или пение китов, но по тональности ниже, проникали сквозь стены слизеринского дома, и поэтому девушки всегда ставили пластинки, что придавали и так загадочному месту ещё большего шарма. Тёмные каменные стены, высокие потолки, воздух, пропитанный дымом, джаз или классика придавали изысканности всему, что попадало в эту гостиную, включая учеников.
Вслушиваясь в мелодию, Драко думал о грехах прошлого, но вспоминать о них было сладостнее, чем совершать. Думал о своеобразных победах, которые, по своей сути, утоляли не столько страсть, сколько гордость, и тешили душу сильнее, чем они когда-либо тешили и были способны тешить чувства. Мысли текли в голове под тихую музыку, которую он лишь улавливал с трудом, напрягая слух. Ведь это Моцарт? Нет, это что-то траурное, пожалуй, Шопен? Но в то же время как будто Бах, похоже на то. Бах?
Быстро закончив все утренние дела, дабы остаться незамеченным, так как все были слишком заняты, чтобы не замечать, парень направился в библиотеку. Зная, что никто в раннее воскресное утро не пойдёт в это слишком умное, чтобы расслабиться, место, он решил взять для предстоящей учебы пару-тройку книг и учебников. Драко заботила учеба, хотя он этого не хотел признавать. Его не волновал балл за очередной тест или контрольную работу. Ему было важно быть лучшим среди лучших, тем самым подкрепляя свой особенный статус носителя голубой крови. Да и его отец бы ему не позволил быть просто хорошистом — средним звеном в иерархической системе всех вместе взятых учащихся.
***
Гермиона всегда любила читать, но эта любовь лежала, скорее, к самому постижению процесса чтения и пополнению своей мысленной коллекции прочитанной литературы.
Чтение её отнюдь не умиротворяло, но занимало. Читать бессмысленные романы и однотипную фантастику ей было не интересно ввиду её внутренней гордости или ещё чего-то...
Исторические справочники, либо те, что являлись частью учебной программы, она перечитывала, внушая себе, что это — то, что действительно важно и поэтому крайне необходимо. Благодаря этому ей никогда не составляло большого труда выбрать одну из тех, что по-скучному томятся на полке.
Вокруг было пусто.
— Конечно, кому взбредет рано утром в выходной день сидеть в библиотеке, — вслух заметила девушка.
Учитывая тот факт, что она шла одна, ей показался этот поступок странным, но девушка всё свалила на настроение от разговора за завтраком.
От коридоров, обычно переполненных толпами учеников, но сейчас совершенно пустующих, становилось не по себе. Это захватывало дух и немного смущало.
Находясь с собой наедине, она старалась вслушиваться и слышать саму себя, свой внутренний голос, часто от этого Гермиона начинала любить одиночество, иногда бояться.
Гул от её шагов, периодических всхлипываний и спёртого дыхания пронизывал замок неестественно громким шумом, но никто не слышал.
Она была совершенно одна.
Даже Ирма Пинс ещё не встала на назначенный пост, и, кажется, ещё долго не собиралась.
Если бы был обычный учебный день, Гермиона бы возмутилась от безответственности куратора библиотеки, но сейчас она благодарила Мерлина за своё одиночество.
Девушка забежала за угол одного из шкафов с книгами и, даже не присев за стол, а только сев на корточки, прижалась спиной к стене, обняла руками колени и зарылась в них лицом, будто бы пытаясь спрятаться от кого-то.
В эту минуту девушка ни на кого не злилась, а только ругала себя за то, что после потери своей матери она никак не может взять себя в руки, а друзья из жалости боятся прочитать ту никчемную статью в газете!
Кажется, они переживали за нее больше, чем нужно.
Её поражало то, до чего она докатилась, но и не могла обвинять друзей за оказанную заботу и великодушие, что они периодически проявляют. Девушке казалось, что лучше бы ей с этим всем справляться в одиночку, дабы перестать быть обузой для Гарри и Рона. Но подсознательно ученица понимала, что её сердце до сих пор разрывается на мелкие частички при малейшем упоминание о маме, что друзья правы в том, что пытаются отгородить её от негатива, что защищают её и по-прежнему любят.
Прошёл час или два, и Гермиона в симфонии всхлипываний и вздохов услышала еле уловимый звук приближающихся шагов. Она думала, что ей это всё кажется, но, почувствовав длинную тень, нависшую над собой, она стыдливо подняла глаза и обомлела.
Драко, одной рукой оперевшись о шкаф, а другую свободно свесив вниз, смотрел на неё сверху, ощущая превосходство, как он любит, со своим типичным выражением циника. Конечно, он не ожидал увидеть сегодня кого-то ноющего с утра пораньше в библиотеке, но осознание того, что это Грейнджер, не оставило ему возможности не заставить её сломаться окончательно.
Драко опустил ещё сонные глаза на однокурсницу, сморщился, и, зевая, на выдохе протянул:
— Какая неожиданная встреча. С каких пор мой день начинается тобой, Грейнджер? — последнее слово он особенно прорычал и демонстративно закатил глаза.
Гермиона проигнорировала его фразу. Она не хотела заострять на нем внимание и вступать в очередную перебранку, но тот, кажется, был другого мнения.
Взглянула Малфою в лицо — уловила сухой и тревожный блеск его глаз, хоть и фигура в целом источала спокойствие.
Поднялась с колен и, аккуратно отряхивая запылившиеся джинсы, стоя слишком близко, ближе чем обычно, прижавшись спиной к стене, чувствуя страх, пытаясь оттолкнуть, отрезала:
— Отвали, Малфой.
— Убери свои грязные руки, херова ты дура, я только что из душа, — отстраняясь от нее, выкрикнул Драко и брезгливо отряхнул свитер.
— Для чего ты тут стоишь? — спросила Гермиона.
— Мешаешь думать, — отрезал Драко. — Мне надоело вместо тишины, за которой я сюда шёл, слушать твоё убогое нытьё. Иди поплачь в другом месте, — безжалостно и сухо проговорил он, ожидая, что это поможет ему избавиться от неё.
Его слова отдавались глухим эхом в её сознании, ведь Гермиона нуждалась, хоть и сама это отрицала, в поддержке. Ей уже было всё равно на его предрассудки по поводу всего, что их связывало, если это «всё» считать за те никому не нужные оскорбления за все пять лет обучения. Девушка эгоистично и тихо молила его, чтобы тот вытянул её из этого топкого болота, в котором она застряла уже давно, не понимая, что ему, стоящему напротив, с детства наречённому быть слугой своей жизни, нужно было то же самое.
— Она померла, когда ты слюни вытирать ещё не научилась, — отодвинув вымокшую руку, выкрикнул Драко.
Как метко.
Молчание.
Её лицо застыло.
Парня бесило то, что Гермиона не отвечает ему злостью, думая, что она перестала быть той Грейнджер, что своим острым языком разрезала воздух горькими и никому не нужными, кроме него самого, оскорблениями. Он хотел расколоть её сердце, не понимая, что оно давно уже было таким.
Девушка, хорошенько размахнувшись, попыталась ударить его по бледной щеке, но Драко ловко пресёк этот порыв, схватив её за запястье.
Их руки повисли в воздухе.
— Ещё раз ты попытаешься это повторить, и не жди, что к тебе придут на помощь твои друзья. От тебя ничего не останется, кроме мокрого пятна, ненормальная, — еле открывая рот от испуга, но уверенно прошептал Драко.
Его нервы были на пределе.
В голове сразу всплыли его стычки с отцом. А в глазах страх и отчаяние. Люциус, ведь, часто мог себе позволить замахнуться на сына...
Драко уже не хотел спорить, ведь она его опустила на землю, к тем мыслям, от которых он безнадёжно пытался скрыться в библиотеке.
Гермиона быстро отдёрнулась от стены и пулей выбежала из этого теперь уже проклятого места.