Они сияют. Они виноваты.
Кацуки
Вода была горячей.
Тело расслаблялось, но разум — ни на миг.
Слишком много в этом мире зависело от решений, которые нельзя отмотать назад.
Я откинулся на каменный край купальни,
грудь поднималась в такт дыханию,
на ладони — капли, скатившиеся с чёлки.
Справа — отец.
Масару.
Император.
Человек, который всегда выглядел будто только что вернулся с фронта, где сам победил, сам наладил снабжение и сам же навёл порядок.
Слева — Вольфрам фон Айншторм.
Эрцгерцог Севера.
Отец Изабель.
Скрещённые руки на груди, взгляд, как у ледяного орла.
Плечи широкие, а молчание — тяжёлое, как северный шторм.
И тут, конечно, должен был заговорить мой отец.
Он откинулся назад, выдохнул,
и сказал, будто между делом, будто обсуждали не судьбу Империи, а качество воды:
— Так. Ты точно влюблён.
Я молчал.
— Сын, — продолжил он, глядя прямо в потолок,
— Ты понимаешь, что теперь либо ты с ней на всю жизнь...
— ...либо труп, — закончил за него Вольфрам.
Они синхронно перевели взгляд на меня.
Я вытер лоб.
Подумал.
И кивнул.
— Понимаю.
— ...
— Поэтому выбрал первое.
Масару довольно фыркнул.
— Ну хоть не дурак.
— Это спорно, — отозвался Вольфрам. — Моя дочь кидала в него табуретку. А он — продолжает её любить.
— Она швырнула в меня табуретку, потому что любит, — буркнул я.
— Вот и я об этом, — тяжело выдохнул он. — Прекрасный, чёрт возьми, баланс.
— А ты рад? — вдруг спросил отец.
— Чему?
— Что ты с ней. Не просто по обету, не по расчёту...
а потому что так решил.
Я закрыл глаза.
И тихо сказал:
— Это единственное решение, за которое я не жалею.
Потому что с ней — я сам.
И в гневе, и в мире.
И в огне, и в... постели.
— Эй, — сказал Масару. — При отце не надо.
— При двух, — буркнул Вольфрам. — Спасибо за образ.
Мы замолчали.
Потом Вольфрам выдал:
— Она сказала мне: «Он — как вулкан. Я его люблю. Но если он когда-нибудь предаст — я его потоплю.»
— Мило, — сказал Масару.
— Трогательно, — добавил я.
— Вы оба — идиоты, — отрезал Вольфрам.
— Да, — согласились мы хором.
И вдруг всё стало очень просто.
Как будто вся тяжесть Империи на плечах вдруг растворилась в паре.
На один вечер.
На один выдох.
Когда я вошёл в покои, первое, что заметил — тепло.
И не от камина.
Не от воздуха.
От неё.
Она стояла у окна,
в моей рубашке — надетой наизнанку, как всегда,
и с выражением лица, с которым обычно гусей швыряют в стену.
— Ты где шлялся, Имперский жареный пирожок?
Я хлопнул дверью, скинул перчатки, и, не глядя, ответил:
— Совещался с отцом.
— Хм.
— Мы решили, что я не труп. Пока.
Она развернулась.
Медленно.
И пошла ко мне.
Я всё ещё был без камзола — только в тёмных боевых брюках.
Торс голый, плечи напряжены.
Только что из пара, а сердце — будто в кузне.
Изабель остановилась передо мной.
Не говорила ни слова.
Просто подняла руку —
и одним пальцем провела от шеи,
по груди,
мимо грудины,
по животу,
до самой линии ремня.
Медленно. Очень медленно.
Мой разум застыл.
Кожа будто вспыхнула в точке её прикосновения —
и этот жар пошёл волной по всему телу.
От пальцев — до кончиков ушей.
От затылка — до кончиков... ну, всего.
Я не дышал.
Просто смотрел.
На её лицо.
На её глаза — чуть прищуренные, с насмешкой.
На губы, которые, казалось, знали слишком много.
А в голове — хаос.
Ты её знаешь.
Ты сражался с ней плечом к плечу.
Ты спал с ней в одной постели.
Ты — хотел её и убить, и защитить.
Ты — хочешь её прямо сейчас.
Я схватил её за запястье —
не грубо, не резко —
но с такой силой, будто если отпущу,
то всё это окажется сном.
Она улыбнулась.
Наклонилась ближе.
И прошептала мне в губы:
— Ты дрожишь.
— Нет, — ответил я.
— Ты просто жаркая.
— Значит, мы подходим друг другу, — хмыкнула она. — Ты — порох. Я — пламя. А вместе — война.
— Война, где мы оба победим? — спросил я.
Она облизнула губы.
Медленно. Специально.
И шагнула ближе, так что её бедро коснулось моего.
— Нет. Война, где... мы и есть победа.
⸻
Она стояла вплотную.
Губы всё ближе.
Глаза — не мигают.
Пальцы — у моей талии.
Её дыхание — у шеи.
А я — будто обмотан взведённой магией.
Один шаг — и всё взорвётся.
И я сделал этот шаг.
Моя ладонь скользнула по её талии,
а вторая — зарылась в волосы.
Тёплые, плотные, живые.
Я чувствовал, как дрожит её спина под тканью рубашки —
той самой рубашки, которая когда-то была моей.
Теперь — её. Всё — её.
Я втянул воздух сквозь зубы.
Прижал её ближе,
так, что между нами не осталось ни пространства, ни границ, ни Империи.
Были только мы.
Двое, которые воевали за корону и случайно нашли друг друга.
Она посмотрела мне в глаза.
В упор.
Без тени страха.
Без тени сомнения.
Только я. Только она.
— Всё ещё думаешь, что я не выносимая? — прошептала она.
Я чуть прикусил её нижнюю губу —
и отодвинулся ровно на столько, чтобы ответить:
— Ты — проклятие.
Но моё.
Она закинула голову и рассмеялась.
А потом я снова потянулся —
и прижался к её губам,
жадно, глубоко, с тем жаром,
который годами копился между перекличками, приказами и дуэлями.
Когда её пальцы скользнули по моим рёбрам,
а потом вверх, к плечам,
к шее —
я больше не выдержал.
Рука сама пошла вверх, под рубашку,
по гладкой спине,
по лопаткам,
вниз — вдоль линии позвоночника.
Тепло кожи било сквозь мои пальцы,
как магия на грани всплеска.
Ты делаешь это не потому что можешь.
Ты делаешь это, потому что без этого уже не можешь дышать.
— Изабель, — выдохнул я.
Она снова посмотрела на меня —
и в её глазах не было ничего, кроме согласия.
Я провёл пальцами по изгибу её талии.
Её тело чуть подалось вперёд —
не в слабости,
а в принятии.
И тогда я поднял её —
одним движением, как на поле боя.
Она обвила меня ногами —
и мы рухнули на кровать, как две стихии,
которые перестали скрываться.
⸻
Когда мы лежали, не говоря ни слова,
я чувствовал её дыхание у своего уха.
Она водила пальцами по моей ключице,
словно по карте.
Словно пыталась выучить меня наизусть.
Как заклинание.
Как присягу.
— Я тебя не отдам, — шептала она. — Ни врагам. Ни Империи. Ни даже Мицуки.
— Поздно, — ответил я хрипло. — Я уже отдался. Тебе.
⸻
— Кацуки, я тебя убью, — раздалось у двери.
Стук.
Громкий, раздражённый.
Как если бы сама Империя пришла потребовать отчёта.
Я зажмурился, закопался глубже в подушки и прохрипел:
— Скажи, что нас нет.
Изабель приподнялась, завёрнутая в простыню как леди скандала,
волосы растрёпаны, след от моего зуба на ключице — очень красноречивый.
Она щурилась на свет, будто он обидел её лично, и лениво пробурчала:
— Мы не здесь?
— Нет.
— Мы умерли?
— Да.
— Герои редко умирают во сне, Кацуки.
— Тогда... сделаем исключение, — вздохнул я.
Изабель подскочила, схватила подушку и запустила её в дверь.
Раздался глухой бах.
Кто-то на том конце коридора застонал.
— Это была не метафора! — раздался голос.
— Ушли, духи! — крикнула она, обмотав простыню покрепче.
— Мы занимаемся некромантией!
— ...или некроприключениями, — добавил я.
Дверь отворилась.
И в проёме появилась Мицуки.
Во всей своей утренней, грозной, материнской славе.
На ней был строгий халат, волосы собраны, глаза — в прищур,
а бровь была из тех, что могли бы снести войска при правильном наклоне.
Она оглядела нас.
Меня — голого, развалившегося в постели с видом человека, который ни в чём не виноват,
Изабель — в простыне, одной ногой на кресле, с лицом: «и что теперь, мать?».
Молчание затянулось.
Потом она выдохнула сквозь зубы:
— Ну, слава богам, что вы хотя бы в постели, а не на балконе.
— Это было один раз! — крикнул я.
— Это был флагшток, Кацуки, флагшток!
— Мы думали, он выдержит! — вмешалась Изабель, едва сдерживая смех.
— Он сломался! — рявкнула Мицуки. — Вместе с флагом! Имперским!
Я, честно, почти не смеялся.
Почти.
— Боги... — Мицуки приложила руку к лицу. —
— Империя в надёжных руках.
— Ну, или хотя бы не сгорит в первую же неделю.
Изабель, всё ещё стоя, как скульптура хаоса, улыбнулась во все зубы:
— Мы тренируемся. В расширенных форматах.
— Я в курсе. Все в курсе. Вся западная стена в курсе.
— Правда? — прошептала Изабель. — Отлично. Значит, мы можем официально записать это как тренировку слияния стихий.
Я хрюкнул. Да, я хрюкнул, чёрт возьми.
Мицуки развернулась на каблуке и вышла, бросив через плечо:
— Через час — совет. Приведите себя в божеский вид.
И спрячьте следы. Или хотя бы закройте окна.
Хлоп.
Дверь закрылась.
Я выдохнул.
Изабель плюхнулась обратно ко мне, закатив глаза.
— Знаешь, — пробормотала она, пряча лицо у моей шеи. — Если она не убила нас после флагштока — мы бессмертны.
Я сжал её сильнее.
Поцеловал в лоб.
— Значит, у Империи всё-таки будет вечная жизнь.
Совет был назначен на рассвете.
Вечно это проклятое рассветное время, когда ты ещё не в состоянии сформулировать ни одной политически безопасной мысли — а уже должен обсуждать торговлю, границы, безопасность рубежей и, чёрт возьми, брачные союзы.
Я вошёл в зал первым.
Изабель шла рядом, будто вчера мы и не...
Неважно.
Киринари уже были на месте — оба с лицами тех, кто видел слишком много, но говорил слишком мало.
Эйджиро ткнул Каминари локтем, тот наклонился, и я уловил:
— Они сияют.
— Они виноваты, — пробормотал Каминари в ответ.
— Это одно и то же.
Я кашлянул.
Мы с Изабель сделали по два шага внутрь, когда Мицуки встала с места, медленно, но с той зловещей грацией, что заставляет отступать даже драконов.
— ОНИ ПЕРЕСПАЛИ!
Тишина.
Лёд по спинам.
Даже чай в чашке замер.
Вольфрам уронил перо.
Масару уткнулся в ладони.
Лейса сделала такой вдох, что я подумал — северный ветер вошёл в зал лично.
И только Изабель...
...сделала шаг вперёд, сцепив руки за спиной и устремив гордый, невозмутимый взгляд в лицо Императрице.
— Мы боролись, — сказала она.
— И так получилось.
Эта фраза войдёт в анналы истории.
— Боролись?! — взвизгнула Мицуки. — Боролись?!
— Ну, мы начали с драки, — добавил я. — Это была... эмоциональная тренировка.
— ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ?!
— С элементами тактильного контакта, — не моргнув, добавила Изабель.
— А потом было слияние стихий, — подбросил я. — Магическое. Глубоко... синхронизированное.
Мицуки шумно выдохнула и рухнула обратно на стул.
— До официального брака осталось три года! — простонала она. — Потерпели бы ещё чуть-чуть! ТРИ ГОДА! Это не так много!
— Мы терпели пятнадцать, — сказала Изабель, пожав плечами. — Пятнадцать лет нас заставляли жить рядом, учиться рядом, сражаться рядом, дышать рядом.
— А теперь вы решили и... — Мицуки осеклась, махнув рукой. — Всё. Я устала. Пусть сами решают, хоть на потолке кувыркайтесь.
— Это было бы стратегически неустойчиво, — заметил Масару, не поднимая головы.
Вольфрам кашлянул в кулак.
— По крайней мере, с политической точки зрения... — начал он.
— ...уже поздно, — перебила Лейса. — Они выбрали друг друга. Хотим мы того или нет.
Изабель села. Гордо. Уверенно.
Как будто не было ночи, в которой я целовал её плечи, не было пальцев, что гладили её по спине, не было слов, произнесённых шёпотом между ударами сердца.
Она была принцессой, она была воительницей, она была огнём, и теперь — была моей.
Я сел рядом.
Молча.
Чуть ближе, чем обычно.
Мицуки всё ещё пылала.
— Как мы теперь это объясним при дворе? Что скажем Императору Востока? Что скажем Совету Семи? Что скажем королеве Аррахна?!
— Что мы вместе, — сказал я. — И всё.
— Что мы едины, — добавила Изабель. — И никуда друг от друга не денемся.
— Идите вы оба... — Мицуки прикрыла глаза. — Кацуки. Ты хоть... ты с ней... ты...
— Я люблю её, — сказал я.
— И я — его, — спокойно сказала Изабель. — Мы дрались пятнадцать лет, чтобы заслужить право на это. И мы заслужили.
Тишина была оглушительной.
Потом Масару поднял взгляд.
— Значит, так. Если вы решили, что уже повзрослели...
Если вы решили, что готовы к ответственности...
Если вы готовы в будущем править Империей, зная цену близости, любви и последствий...
— Тогда, — продолжил он, — мы... ничего не можем изменить.
Вы — наследники.
И вы уже стали командой. Хотим мы того или нет.
— Не командой, — прошептал Каминари сбоку. — Стихией.
— Катаклизмом, — кивнул Эйджиро. — Крадущимся с севера.
Изабель посмотрела на них с явной гордостью.
Я — с лёгкой усмешкой.
— Ладно, — сказала Мицуки. — Тогда давайте сразу решим: свадьба — через три года. Но вы... держитесь от открытых балконов, флагштоков, магических архивов и общественных фонтанов.
— Это всё было гипотетически, — быстро вставила Изабель.
— Ну кроме фонтана, — сказал я. — Он был довольно удобным.
ГРОМКИЙ ВЗДОХ.
— Всё, — сказала Лейса. — Я больше ничего не хочу знать. Пусть уедут куда-нибудь. На юг. На запад. На край света.
— Главное, — сказала Мицуки, — чтобы вернулись. И чтобы не сожгли замок. Ни один.
Мы встали.
Я чуть коснулся её руки — и она не отдёрнулась.
На этот раз — мы не скрывали.
Киринари смотрели на нас, как на восход стихий.
В их глазах — смесь ужаса и гордости.
Масару тихо проговорил, глядя на нас:
— Что бы ни случилось...
Теперь — это не просто союз.
Это сердце Империи.
Я взглянул на Изабель.
Она — на меня.
И мы кивнули.
Одновременно.
Потому что шутки кончились.
Мы — всерьёз.