Мы - уже рядом.
Изабель
Я не собиралась этого делать.
Правда.
Я вошла в его покои, чтобы выбесить его.
Как всегда.
Сказать пару колкостей.
Устроить перепалку, может, швырнуть подушку.
Посмеяться, когда он начнёт злиться, как маленький феодал с разбитой игрушкой.
Но когда он посмотрел на меня — так...
Когда я оказалась на его груди...
Когда тепло его тела прошло сквозь ткань, как пульс в моих венах —
я поняла:
я опоздала.
Не в смысле "не успела сбежать".
А в смысле — я уже слишком далеко зашла.
Он был тёплым.
Проклято тёплым.
И не только кожей — душой.
Жёсткой, упрямой, но честной.
Как меч, прошедший огонь.
Когда его губы коснулись моих...
я не оттолкнула его.
Не разозлилась. Не высмеяла. Не ударила.
Я осталась.
Просто — осталась.
И в какой-то момент — поцеловала в ответ.
Потому что все наши крики, все удары,
все эти годы ненависти, обид, столкновений —
всё это было переиначенной привязанностью.
Теперь я знала.
Знала, что происходит с моим сердцем,
и почему оно замерло, когда он посмотрел на меня — не как на врага.
А как на единственную.
⸻
— Да вы что, издеваетесь?! — визг Каминари вывел меня из мыслей.
Мы с Бакуго стояли на балконе тренировочного зала. Он пил воду. Я отбирала у него бутылку. (Традиционно.)
Киринари подошли.
Они были... подозрительно тише обычного.
— Подожди, подожди, — пробормотал Киришима, пристально глядя на нас.
— Они что...
— Они что, не просто дерутся?! — выдал Каминари, широко распахнув глаза.
Я замерла.
Улыбнулась.
И, не оборачиваясь, произнесла с тем самым ленивым спокойствием,
что обычно бывает за минуту до ледяного шторма:
— Мы просто нашли... альтернативные методы разрешения конфликта.
Бакуго поперхнулся.
— Не пугай их, — сказал он хрипло,
— Мы же всё ещё умеем драться.
— О, — я обернулась и хищно посмотрела на него,
— С тобой — всегда.
— ...и я опять попал, да?.. — простонал он.
Каминари стоял с лицом человека, который узнал, что весь мир на самом деле был фанфиком.
Кириши — с выражением: "Я знал! Я просто знал!"
— Но... но... вы же ненавидели друг друга! — захныкал Каминари.
— Мы и сейчас не слишком фанатеем, — сказала я.
— Просто теперь, если он бесит меня — я целую его.
— И потом она всё равно бьёт, — добавил Бакуго.
— ...всё. Мир перевернулся, — пробормотал Денки, оседая на скамью.
— Теперь мне ничего не понятно.
Я подошла, наклонилась и потрепала его по плечу:
— Добро пожаловать во взрослую жизнь, Каминари.
Тут и любовь, и удар ногой в живот могут случиться за одно утро.
⸻
Пар был густым.
Цвет воды — тёмно-алый от минералов.
Аромат — травяной, пряный, с нотками императорского чая.
Было жарко.
И спокойно.
Слишком спокойно, как для меня.
Мицуки сидела с краю, по шею в воде, с высоким узлом на голове.
Её лицо, обычно острое, как кинжал, сегодня казалось почти мягким.
Рядом — моя мать, Лейса фон Айншторм,
вся из холода, стали и серебра,
но сейчас — в полотняной повязке на голове и с чашкой отвара в руке.
Я лежала, откинувшись к краю купальни,
вода доходила до ключиц.
Глаза прикрыты.
Волосы распущены.
И впервые за долгое время —
я не думала ни о сражении, ни о политике.
— Он стал мягче, — сказала вдруг Мицуки.
Голос прозвучал лениво, сквозь пар.
Но был точно нацелен.
Я приоткрыла один глаз.
— Кто?
— Кацуки.
— Мягче? Он сегодня обозвал меня «высокомерной ледяной воблой».
— Да.
— И это по-твоему...
— Он не добавил «адская». Значит, смягчился, — отрезала Мицуки.
Я рассмеялась.
По-настоящему.
С грудным эхом.
Лейса хмыкнула, не поднимая взгляда от чашки:
— И всё-таки ты тоже изменилась, Изабель.
— Мама...
— Нет, правда. Ты стала... ярче. Будто тебе больше не нужно защищаться от всего подряд.
Я опустила взгляд в воду.
Пальцы нарисовали круг.
И ответила тихо, почти лениво, так, как будто это не самое важное, что я когда-либо произносила:
— Мы просто больше не сражаемся за место рядом.
Мы поняли, что мы уже рядом.
Пар сгустился.
На секунду — никто не сказал ни слова.
— Красиво, — сказала Мицуки.
— Неожиданно, — добавила Лейса.
— Правда, — закончила я.
Мы молчали.
Только плеск воды и тихое потрескивание свечей у каменных стен.
Только три женщины, чьи жизни связаны будущим Империи.
— Он тебя любит, — сказала Лейса вдруг, не глядя.
— Я знаю, — ответила я.
— А ты его? — спросила Мицуки.
— Не скажу.
— Почему?
— Потому что он это знает. И слишком этим гордится.
— Как его мать, — усмехнулась Мицуки.
— Как его отец, — добавила Лейса.
— Как любой мужчина, — хором выдали обе.
И мы снова рассмеялись.