ОКСЭР

Раян

Я говорил тихо. Медленно. С остановками. Иногда вытирал слёзы.

Начал с самого начала — со встречи во дворце, с угроз канцлера. Голос дрожал, звенел от злости. Меня до сих пор трясёт, когда я вспоминаю их слова. И, кажется, Кёнмина тоже. Когда я сказал, что они знали о нас, он сразу сжал меня крепче и резко выдохнул:

— Это я был неосторожен. Не должен был открыто подходить к тебе на скачках. — Он винил себя. Я даже представить боюсь, каково ему было все эти дни.

— Я не думаю, что дело в этом, — мягко поправил я. — За мной следили. Может, не постоянно, но следили. Например, они не знали про мои визиты в клуб. Я понял это только ближе к концу... Наверное, они специально оставили мне чуть воздуха — ровно столько, чтобы я думал, что свободен. Но не настолько, чтобы забыть, кто держит поводок.

— Всё равно... — прошептал он, уткнувшись в моё плечо. — Всё равно... Если бы не было этих угроз, ты бы, может...

— Может, да. А может, и нет. Я не знаю, Кёнмин, — я повернулся в его руках, поправил прядь, упавшую на его гладкий лоб, поцеловал скулу. Потом — переносицу. — Наверное, да. Но это уже неважно. Это уже произошло.

— Моё решение исчезнуть... было не лёгким. И не из-за титулов, не из-за земли или денег. Не из-за статуса.

— А из-за семьи? Из-за братьев? Сестры? Друзей?.. — тихо спросил Кёнмин, проводя ладонью по моему лицу.

Я не ответил сразу. Горло сжалось. Слёзы снова сами полились — не порывом, нет... тихо. Горячо. Как вода, просочившаяся сквозь трещину.

— Да... — выдохнул я. — Из-за людей, которым я был не безразличен. И которых я любил. Для которых я умер. И которые умерли... для меня.

— Моя страна... — я всхлипнул и сжал его руку. — Я больше никогда не вернусь туда. Ты можешь это представить? Никогда.

Я поднял взгляд, и продолжил.

— Они сразу предупредили. Всё заранее. Я подписал кучу бумаг. Куча конфиденциальности. Новая жизнь, новое имя... Джон Смит. Или как бы я себя потом ни называл. Хоть Ли, — я печально усмехнулся и покрутил кольцо на пальце. — Всё равно. В Таиланд мне путь закрыт.

Пауза.

— Я больше не почувствую, как жарко пахнет утро в Бангкоке. Как воздух там... живой, будто дышит вместе с тобой. Не услышу резкую, быструю речь уличных торговцев. Не вдохну запах базара — горячего риса, мяты, манго и выхлопов в одном дыхании.

Я сглотнул.

— Меня никто не толкнёт на улице. И не обругает за то, что я неаккуратно иду. Никто не крикнет мне в спину. Я не поднимусь по ступеням наших храмов... Не коснусь ладонью старой стены, потемневшей от времени и ладоней других поколений. Не услышу мантры по утрам. Не почувствую, как босые ступни охлаждаются от камня, даже когда солнце печёт с самого рассвета.

Пауза. Глубокая. Глоток воздуха.

— Я не увижу больше мост Рамы Восьмого.

Я сжал его пальцы.

— Помнишь его? Его все знают. Он связывает берега.

Я замолк. Слёзы текли по щекам. Но теперь я даже не вытирал их.

Я и раньше плакал... но никогда не говорил всё это вслух. А теперь — не мог остановиться.
Я спрятал лицо в ладонях и рыдал, тяжело, громко, с болью, которую сдерживал слишком долго.

Кёнмин гладил мою спину. Он не говорил: «Всё пройдёт».
Он знал, что не пройдёт так просто. И уж точно не сейчас, не в этом кресле.
Он просто держал меня. Он позволял мне горевать. Оплакивать то, что я потерял. Оплакивать часть себя.

— Кёнмин... — я всхлипывал, хлюпал носом, вытирал его рукавом — ни салфеток, ни достоинства. Только я. — Кажется, что ничего страшного... А всё равно. Мне так хреново. Страна. Братья. Марк. Мириам. Они все... умерли для меня. Наверное, страдали. Наверное, до сих пор страдают. А Кириан?..

— Что с ним? — спросил Кёнмин. Он попытался вытереть мои слёзы рукой.

Я сделал вдох, с трудом справляясь с дыханием.

— Он теперь наследник. А если и его заставят жениться? А если он не захочет? Я его подставил? Как ты думаешь... Он злится на меня? Может... ненавидит?

— Глупый мой пёсик... — Кёнмин ласково улыбнулся. — Как он может тебя ненавидеть?
Ты его брат. Старший брат. И останешься им, даже если тебя больше нет рядом.

Он прижал меня сильнее, потом продолжил, чуть тише:

— А жениться... теперь уже никто не посмеет заставить. Ни его. Ни других. Ты не просто сбежал. Ты — устроил взрыв. Даже если молча. Даже если исчез. Скандал, последствия, разговоры — всё это вскрыло гной. И показало, как это неправильно. Ты не только спас себя. Ты, жертвуя собой, открыл дорогу другим. Может, не все захотят бороться, но теперь — у них есть пример. Ты дал им выбор.

Я поднял глаза. А он вдруг сказал:

— Ты... как Марша П. Джонсон*.

Я удивлённо моргнул, а он продолжил.

— Одна из первых, кто поднял голос. Кто вышел на улицу, когда это было страшно. Когда за это били и убивали. Она не кричала о себе. Она просто была собой. И стала символом.
Как и ты.

Он посмотрел мне в глаза — серьёзно. Почти торжественно.

— Ты не бросал камни. Ты просто исчез. Но грохот от твоей тишины слышали все.

Я сглотнул. Слова застряли в горле.

— Не сравнивай... Кто я, и кто она... — хмыкнул я, попытался улыбнуться. — Я просто... просто хотел быть со своим мужем. Спрятать его. Спрятать нас. Себя. Спасти родных.

— А я всё равно буду сравнивать, — упрямо сказал Кёнмин. — Потому что для меня ты герой.

Он вздёрнул подбородок, почти по-детски гордо.

— У меня мама — первая женщина-губернатор в Корее. Отец — бывший премьер-министр. А муж — герой.

Я засмеялся — тихо, благодарно. Сердце сжалось от нежности.

— Один ты у нас, — покачал я головой. — Обычный Кёнмин.

— Эй! — возмутился он. — Попрошу! Ради меня страну бросили, трон оставили, родных... Какой же я обычный?

Я рассмеялся уже по-настоящему. С открытым ртом, сквозь слёзы.

— Счастье ты моё, — выдохнул я, — просто счастье...

Он тоже улыбнулся. И смеялся вместе со мной. И мне стало легче. Немного.
Я вздохнул — и продолжил:

— Они предложили инсценировать автокатастрофу, — сказал я после паузы. — За мной следили. В доме была прослушка. И они даже этого не скрывали — чтобы я не проболтался никому. Всё должно было выглядеть... натурально. Трагично.

Он слушал, нахмурившись. Я говорил тише. Слишком тяжело было вспоминать.

— Посылка, что я тебе отправил... — я замолчал, сглотнул, будто этот комок слов мешал дышать. — Это было непросто. Но я не мог их оставить  там. Не мог потерять... цепочку.

Я провёл пальцем по кольцу на своей руке, взгляд упал куда-то в пол.

— Я уже перестал носить её заранее, чтобы не светится ненароком. — Голос сорвался, стал тише. — Я пошёл на почту за несколько дней до встречи во дворце. Я знал, что меня вызовут рано или поздно. Что всё это случится.

Пауза. Стук сердца отдавался в висках.

— Отправил всё. Но поставил отложенную дату доставки. Такую, которую мог изменить в любой момент. Думал, что будет время... что смогу ещё что-то решить. — Я нервно выдохнул. — А потом просто зашёл снова. Переназначил доставку на 10 января.

Он слушал, не перебивая, его рука лежала на моей спине.

— Мне нужно было, чтобы ты получил всё это именно в день моей «смерти». — Я посмотрел на него, глаза дрогнули. — И понял...

— ...И получил сердечный приступ, — фыркнул он, перебивая, и злость в голосе почти не скрывал. — Ты не представляешь, КАК это было. Жутко. Страшно. Эти книги... твоя цепочка... потом записка. А потом — новости в сети. Я правда подумал, что ты умер.

Я виновато опустил глаза.

— Но моё СМС пришло раньше... — пробормотал я, запинаясь.

Он тут же прищурился и посмотрел на меня очень строго. Я сглотнул, попытался объяснить:

— Я специально отправил его ночью. Чтобы ты получил до посылки. Посылки ведь не приходят ночью... И новости тоже были только утром. Они выбрали участок дороги, где почти не ездят машины. Нужно было, чтобы до утра никто не обнаружил аварию. Это, конечно, была лотерея... но всё сработало.

Он молчал. Смотрел на меня долго. Слишком долго. Потом выдохнул — сквозь зубы, тяжело:

— Лотерея, говоришь?..

Пауза. Он чуть отстранился и прошептал глухо:

— Я не видел смс. Это был выходной... — он пожал плечами, взгляд упрямо ушёл в сторону. — Я не хотел снова открывать телефон, чтобы читать очередную грязь, что на тебя выливали. Не стал смотреть. Пока не пришла посылка.

Он посмотрел на меня. Глаза были сухие, но внутри — шторм.

— Потом сразу новости. Потом — записка. И только потом... твое смс. Так что да, Раян. Мой песик. — Его рука резко сжала мою талию. Вторая — обхватила шею. — Я был уверен. Пятнадцать чёртовых минут, что ты мёртв. И ещё восемь дней... — он сжал сильнее, не до боли, но до зуда в коже — восемь дней, когда я не знал, оплакивать тебя или надеяться. Сходил с ума, не спал, перечитывал это твое смс сотни раз. Гадал, правда это или нет.

Он провёл пальцем по моему подбородку. Медленно. Почти нежно.

— Так что, мой хороший... — его голос стал ниже, хриплее — ты мне должен. Извинения. На коленях. И, может быть... может быть я ещё подумаю, прощать тебя сразу или мучить долго.

Я сглотнул. Его пальцы на моей шее — такие привычные, властные — вызывали и боль, и желание. Всё одновременно. Мой господин. Мой якорь. Слишком долгожданный, слишком настоящий.

— Я не знал... — выдохнул я. — Я не знал, что ты не прочитаешь СМС. Как я мог это знать?..

— Он не знал... — повторил мой муж, с нажимом, почти со злостью. Он резко притянул моё лицо к себе. Губы почти соприкоснулись. Его дыхание обжигало.

— Вот поэтому... может, я всё-таки тебя пожалею. И буду мучить... не всю ночь.

Я икнул. Горло пересохло, жар скатился по позвоночнику, как язычок пламени.
Я облизал губы. Приоткрыл их — сам, без приглашения. И в тот же миг он впился в них.
Поцелуй — жёсткий, глубокий, полный ярости, желания и чего-то ещё... невыносимо личного.

Гнев, страсть, любовь, обида — всё слилось. Мы целовались жадно, как будто это могло заменить всё несказанное. Я начал ерзать на нём, всем телом чувствуя, как он напрягается подо мной.

Я ещё не рассказал, как меня держали в комнате. Как я дрожал от одиночества. Как потом ехал по карте, в старой машине, едва дыша, вцепившись в клочок бумаги с его адресом...

Но руки и губы оказались сильнее слов.

Он сорвал с меня кофту. Затем футболку. Его пальцы были холодные — но это только раззадоривало кожу, которая пылала изнутри.
Он прижался губами к моему горлу, к ключице, обводя контур зубами, языком — будто отмечая, что я снова его.
А я — забрался на него с коленями. Оседлал его, как привык — уверенно, властно, по-своему. И тут же начал двигать бёдрами. Легко. Медленно.
Моя дырка ныла от ожидания. Мой член стонал, каждый толчок бедер отдавался в нём пульсацией.

Я жадно рвался к его телу — но рубашка, эта верховая форма, плотная и почти военная, не поддавалась. Я зарычал сквозь зубы, вцепился в ворот, начал рвать пуговицы.

Кёнмин смеялся. Низко, хрипло. Его руки уже были на моей заднице, всё еще обтянутой тканью джинс — сжимали, раздвигали, направляли.
А губы нашли сосок, прикусили — и я задохнулся от звука, что вырвался из меня.

Он знал, что делает. Каждое его движение было точным, тяжёлым от желания и опыта.
А я всё сильнее терся о него, пах к паху, грудь к груди, колени скользили по его бёдрам.
Я чувствовал его через одежду — твёрдого, живого, моего.

Мои руки...

— Бля, Кёнмин... Сними ты эту рубашку сам, у меня ничего не получается! — взорвался я, пальцы скользили по плотной ткани, пуговицы будто издевались.

Он усмехнулся, покачал головой. Медленно. Насмешливо.

— Неа, пёсик. Это твое наказание. Я ничего не сниму. Только расстегну ширинку. И возьму тебя. Жестко. До боли.

Жар хлестнул в живот. Я застонал.
— Пофиг, бля. — выдохнул. — Я просто тебя хочу. Могу и не целовать.

Я вскочил с него. Руки дрожали от возбуждения. Расстегнул ширинку, сдёрнул джинсы. Остался в одних трусах, но и их сбросил почти сразу. Голый. Совсем.
И это не смущало: я голый, он одет.
Это было естественно.
Часть игры.
Я — его.
Он — мой Господин.

Он всё это время не двигался. Только сидел, глядя на меня. Облизывался.
Как будто я был десертом после долгого поста.

Потом, не вставая, приподнял бёдра, медленно расстегнул пуговицы брюк.
Спокойно. Специально. Показывая, кто здесь контролирует каждое движение.

Вытащил свой член — горячий, налитый, красноватый.
Пульсирующая плоть, ждущая, чтобы войти в меня.
Он сжал себя в ладони, начал гладить — медленно, лениво, не отрывая от меня взгляда.
Хищный. Ждущий. Ненасытный.

— Ну? Я жду. Он тоже, — хмыкнул Кёнмин, чуть шевельнув бёдрами, приглашая меня.

Я опустился перед ним на колени.

Мой собственный член был твёрдый, как камень. Хотел... Хотел, чтобы его сжали, облизывали, целовали...
Но ожидание, его взгляд, власть, которую он держал на кончиках пальцев — возбуждали сильнее любой ласки.

Я наклонился над его пахом. Вдохнул его запах — пряный, мужской, такой родной.

— Я скучал по тебе... — прошептал.

— Я тоже, — тихо ответил он.

— Я не с тобой разговариваю, — перебил я, не поднимая глаз.

Он рассмеялся. Глухо. Низко.

— А мой член — это не я? — Он схватил меня за подбородок и резко приподнял лицо. Грубость — сладкая, правильная.
— Пёсик, — прошипел он, — что-то ты разговорился. Где «да, сэр»? Где «нет, сэр»?
И вообще — твой рот должен быть занят другим.

Я улыбнулся. Послушно. С вызывающим огоньком.

Он надавил пальцем на мои губы. Я приоткрыл рот. Он просунул внутрь палец — я тут же втянул его, жадно, с шумом.

Сосал, как будто это уже был он.
Глаза сами закрылись. Руки нашли его член... Стали гладить, дрожащие, нетерпеливые...

— Нет, — остановил он меня, вытащил палец. — Ртом. Только ртом. Твоим нежным, обученным ротиком.

— Да, сэр, — выдохнул я, и улыбка вышла такая послушная, такая чистая, что Кёнмин застонал.
Он откинулся назад. Его взгляд потемнел.

— Ты меня убиваешь, пёсик... — протянул он, сильнее расстёгивая брюки. — Сделай красиво.

— Убиваю я? — усмехнулся я. — А убивать собирался ты.

Это были мои последние слова, потому что дальше мой рот был уже занят.

Я опустился ниже.
Медленно.
Почтительно.
Взял его в рот.
Он был твёрдый, гладкий, тёплый — как я помнил. Как мечтал.
Глубоко. Сразу.

Я сосал его, чувствовал, как он пульсирует у меня на языке.
Играл, потом перешёл к яичкам — тёплым, упругим. Целовал. Лизал. Он гладил мою спину, вжимался в затылок, направляя, погружая глубже.
Ему было мало. Мне — тоже.

Голова кружилась — от ощущений, от напряжения, от власти, которой он меня кормил.

Минет — это подчинение. Это служение. Но в то же время — контроль. Потому что он не мог дышать без моего рта.

Я глотал его, задерживая дыхание, чувствовал, как его член бьётся в глубине горла.
Потом медленно выпускал, проводя языком по всей длине, обвивая, дразня.

Облизал уздечку. Потом — кончик. Почти нежно. Почти жестоко. Он был весь во мне — его вкус, его сила, его стон. Он откинулся назад. Запрокинул голову. И я понял — ещё чуть-чуть — и он сорвётся.

Я вытащил его изо рта. Поднялся.

Наши губы встретились. Поцелуй — грязный, влажный, сладкий от меня самого.

— Где смазка? — выдохнул я в его губы, голос сорвался на стон. — Моя дырочка сейчас взорвётся.

Он хрипло выдохнул, язык у него заплетался, руки дрожали:

— Возле кровати...

Я — голый — подбежал к тумбочке. Рванул ящик. Присвистнул.

— Ты что, тут развлекаешься сам?.. — внутри оказалось несколько тюбиков лубрикантов, анальное кольцо, вибратор, резиновая попка.

— Скучаю я сам, — выдохнул он, улыбнувшись, и потянулся ко мне.

Я взял первый попавшийся флакон, стал открывать крышку, всё ещё глядя на искусственную задницу.

— Бля... иди сюда быстрее! — рявкнул он.

Я засмеялся, закрыл ящик.

— Ты мне покажешь потом, как ею пользоваться? — кивнул я на игрушку.

— Слушай, пёсик, ты чего-то слишком наглый стал... — его голос опустился ниже.

Я подошёл ближе, на пальцах уже холодная смазка, хотел наклониться, чтобы намазать его член, как он резко перехватил мою руку — я чуть не упал.

— Хочешь, покажу, как я трахаю эту игрушку? — мурлыкнул он мне на ухо и укусил, горячо. — Только если ты рядом будешь трахать себя вибратором...

Моё дыхание сбилось, я забыл, что собирался делать. В голове вспыхнула картинка. Капля смазки упала на его дорогую форму, которую он так и не снял. Он нагло улыбнулся, не отрывая от меня глаз, запустил пальцы в баночку, набрал побольше. Жирно. Густо. Я тяжело дышал. Он вытащил банку из моих рук, поставил её на пол, а потом...

Его ладони нашли мою задницу, выставленную неприлично. Я стоял почти раком, упираясь о его плечи, пачкая его одежду, а он засунул влажные пальцы в мою дырку. Не нежно — умело. Сладко. Правильно. Я застонал, наклонился к нему, целовал его, пока он трахал меня пальцами, нажимая на все возможные точки. Кончик моего члена уже блестел, текло.

Он вытащил пальцы, смазал ими свой член, жирно, с неприличным звуком, от которого я сжался ещё сильнее. Всё во мне ныло, хотело. Он взял себя в ладонь, провёл по стволу ещё раз — смазка блестела на его коже.

— Пёсик, ты готов? — выдохнул он.

— Да, — только и смог выдохнуть я.

— Скажи, пёсик, ты его очень хочешь? — он поиграл со своим членом, а я раздвинул ноги, пытаясь сесть, но по правилам — сам не имею права. Решает он, когда я могу.

— Пожалуйста, сэр, — взмолился я.

Он уже подготовил меня, возбудил, довёл — оставалось только чуть‑чуть. Я уже почти сел. Но он резко убрал руку со своего члена и схватил меня за горло. Рука — вязкая от смазки — сжала шею. Так приятно, что я прикрыл глаза.

— Смотри на меня, — приказал он.

Я послушался. Глаза в глаза. Второй рукой он медленно, властно начал опускать мой таз на себя.

— Слушай меня внимательно, пёсик. Чтобы ты никогда... слышишь? Никогда больше такого не чудил. — Он говорил строго, почти грозно, но в его взгляде был такой надлом, что даже сквозь жгучую страсть и похоть я почувствовал боль, которую причинил ему я.

— Ты мой. Я тебе это миллион раз говорил. И я больше никуда тебя не отпущу. Мистер Смит, — на последнем слове он убрал руку с моей шеи, схватил меня за бёдра и резко насадил на себя.

Я закричал. Он закричал. Боль. Страсть. Его слова.
Всё накрыло.

Я даже не успел привыкнуть, как он начал двигаться. Медленно. Властвующе. Вбивая себя в меня, поглаживая смазанные бёдра, растягивая, раздвигая, пока я сам начал двигаться навстречу.

— Повторяй, пока я тебя трахаю, — прорычал он. — Я...
— Я... — задыхаясь, выдохнул я.
— Джон Раян Смит, а в будущем — Ли.
— Ли Джон Раян, — тут же поправил я с усмешкой.

— Отлично, пёсик, — усмехнулся он и вбил свой член в меня с новой силой. От этого толчка всё внутри сжалось — я не мог говорить, думать... только чувствовать. И стонать. Много. Громко.

— Никогда больше не расстрою своего мужа. Буду любить его, лелеять и слушаться, — продолжил он, явно наслаждаясь моментом.

Я начал повторять, как дрессированный, заплетающимся голосом:

— Я никогда не расстрою своего мужа... буду любить... лелеять... и... слушаться... —
И тут замолк. Замер. Резко перестал двигаться, даже дыхание сбилось.

— Эй, Кёнмин... что-то ты перегнул, — нахмурился я. — "Лелеять и слушаться"? Ещё скажи — "голову не поднимать"...

Он выругался. Заёрзал, пытаясь снова взять контроль, но я сел плотно, удерживая его внутри, не давая двигаться. Нас разрывало от желания, но я намеренно сопротивлялся. Пусть теперь он извивается.

— Пёсик, ты что, перечишь своему хозяину? — прорычал он, но голос уже был не таким уверенным, как минуту назад.

— Просто думаю, чем мне это грозит, — хмыкнул я. — Так что давай... пересмотри свою формулировку.

Я упёрся руками в его грудь, чуть повертел бёдрами, чувствуя, как его член внутри меня дрожит, как он сам сдерживается из последних сил.

— Блин... ты какой-то слишком смелый стал, — скривился он, но в глазах сверкнул азарт.

— Я жду, — мурлыкнул я. Теперь я его пытал. И мне это чертовски нравилось.

— Ладно, мать твою... — он выдохнул с досадой. — Можешь сказать  так: никогда больше не расстрою своего мужа по-крупному. Буду любить, лелеять... и слушаться в постели, если он сам не попросит другого.
— Вот хитрюга, — усмехнулся я. Легонько приподнялся, сжав его сильнее.

— Я, Ли Джон Раян, пёсик Кёнмина, обещаю слушаться, лелеять и служить своему господину в спальне...

Я поднял его лицо за подбородок, нашёл его губы — и поцеловал. Глубоко. С жадностью.

— А за её пределами... у нас демократия, любимый.

Он рассмеялся прямо в мои губы. И в этот момент я начал двигаться — быстро, резко, захлёбываясь в своём желании.
Он схватил меня за бёдра, подтолкнул навстречу себе, и мы оба потеряли контроль.

Громко. С яростью и теплом, которое нас почти разорвало.
Я — без рук. Он — сжав меня, не отпуская ни на миг.

Служить ему?..
С радостью.
В этом — моя суть.
Любить? Тем более.
Слушаться?.. Ну, это уже как он себя вести будет. 😉

(Автор: что-то мне подсказывает... демократии у них точно не будет.😉)

***

Кёнмин

Мы ещё немного посидели в кресле. Он всё так же на мне. Слегка тяжёлый, тёплый, всё ещё влажный. Потом наконец отстранился.

Я только тогда взглянул на себя.
Вся одежда — в пятнах.
Дорогая верховая форма: смазка, слюна, сперма — на брюках, на рубашке, даже на локтях.
Всё в нём. В нас.

Наверное, надо было раздеться заранее. Но мне было плевать.
Хотя... как теперь это всё стирать, и кто это будует делать? Не то чтобы я стеснялся, но... как-то это слишком.
Хотя, с другой стороны — мы теперь официальные. Муж и муж. В одном доме. В одной спальне. Это же нормально, и никто ничего не скажет.

И тут другая мысль.

А в бархатной комнате кто убираться будет?
Раньше я сам протирал пыль — так, машинально.  Но она пустовала.
А теперь — комната реальность. Теперь там будут пятна. Жидкости. Звук. Запах.

На полу, на диване, на стенах. Как в хорошем порно, только настоящее.

Кто будет это убирать? Я? Он? По очереди? Не горничная же...

У нас же теперь демократия, как он сам сказал...

(Автор: Мне кажется, убирать всё равно будет Кёнмин. Не царское это дело — cмывать сперму со стены.)

— Было круто, — выдохнул он и поднялся с меня.
Потянулся. Его тело вытянулось, обнажённое, тёплое, живое.
— Пойду помоюсь. И, может, поужинаем? Уже, смотри, темно.

И правда — вечер наступил незаметно. За окном уже село солнце, на стекле отражались первые звёзды.
В комната было темно, но мы не заметили — нас занимало совсем другое.

Он подошёл к окну. Голый. Без стеснения.  Я встал, снял брюки, трусы — всё равно не натянул бы их на липкую кожу. Остался в одной рубашке. Подошёл к нему. Обнял.

— Ну и видок у нас, Кёнмин, — усмехнулся он, оглядывая нас в отражении окна.
— Я голый, ты — в рубашке и с висящим членом... Прямо картина маслом.

— Ты предлагаешь раздеться или одеться мне? — фыркнул я, прижавшись плотнее.
Оба смотрим в окно. Синее небо. Пустая чёрная земля впереди. Пахнет ночью.

— Предлагаю: душ, потом еда. Я сегодня только завтракал. Больше — ничего.

— Да, ты так похудел. Хотя, казалось, куда уж... — я провёл ладонью по его бокам.
Выступающие рёбра. Хрупкие. Острые. — Но это... это уже слишком, песик.

— Так вышло, — буркнул он. Не обернулся. Кажется, обиделся. Или не хотел обсуждать.

Я заметил, как он сжал губы, и, не раздумывая, поцеловал его в щёку.

— Я тебя откормлю. Не переживай.

— А я и не переживаю. Пошли уже.

Он собрался отойти, но я удержал его за запястье. Развернул. Поцеловал в губы.

— Не дуйся, — прошептал я, мягко провёл по его щекам. Колючие. Он всегда был гладко выбрит. А теперь — колется. Даже это изменилось.

— Я и не дуюсь. Просто... ну, не елось. Вообще. Ни одного дня — не хотелось.

— Я понимаю, — я обнял его крепче. Прижал к себе. — Но теперь всё будет иначе. Появится аппетит. Жизнь. Радость. Ты снова начнёшь смеяться, дурачиться, говорить глупости. Как бы тебя ни звали сейчас — ты всё равно мой Раян. Мой. Раян. Который вернулся домой.

Он вздохнул. Нехотя. С сомнением.
— Это не мой дом, — тихо возразил он.

— Теперь — твой, — не отпуская, ответил я.

Он замер. Потом кивнул.

— Теперь уже мой.

Это было тихо. Но уверенно.

Ему нужно время.
Привыкнуть. К этой стране. К моему дому. К моим привычкам. К нашему общему пространству.
К языку. К культуре. К новому паспорту. К фамилии, которой он пока ещё не чувствует.

Но я верю — он справится. Он снова станет собой. Не принцем. А мужчиной.
Живым. Настоящим.

Снова станет собой.

Моим пёсиком.
Моим потерянным мистером Смитом.
Моим Раяном...

Примечание автора
Марша П. Джонсон* — американская трансгендерная активистка, драг-квин и одна из ключевых фигур ЛГБТ-движения в США. Она участвовала в Стоунволлском восстании 1969 года — событии, ставшем поворотным моментом в борьбе за права сексуальных и гендерных меньшинств.