ОКСЭР

Раян

Я плакал. Целовал. Жался, вжимался, будто боялся — исчезнет, растворится, если отпущу.
Мне нужно было только одно — почувствовать: он здесь. Он живой. Он тёплый. Хоть умер я, а не он.

Так было проще. Так было легче вырваться из кошмара, застрявшего в голове.
Принц Мом Чао Раян Киттисири Чулалак Махидол умер 10 января.
Абсолютно для всех.
Кроме него.

А потом — воскрес.
Не Раяном, а мистером Смитом. Уроженцем Великобритании. Рождённым не 27 июля, а 5 сентября того же года. С родителями, которых не было. С приютом вместо дома. Без образования. Без прошлого. Человек — точка. Просто человек.

И это было страшно. Страшнее смерти.
Поэтому я держался хоть за что‑то. За него. За остатки себя. За тонкую ниточку прошлого — чтобы не исчезнуть по‑настоящему.

Он гладил моё лицо.
Шептал, как скучал. Как злится. Как я не должен был так поступать. Я кивал, всхлипывал, целовал его — мокрое, дрожащее, и такое  родное лицо.

— Кёнмин... любимый... поехали домой. Я тебе там всё расскажу.

Он кивнул.

Мы как-то оторвались друг от друга, но рук не разжали.
Закрыли капот.
Я собрал всё своё "имущество": ключи, документы, старый кнопочный телефон.
Всё засунул в карман куртки — туда же, где лежала мятая бумажка с адресом, написанным коряво, дрожащей рукой. Его адрес. Единственное, что у меня было от моего будущего.

Я ехал по карте. По‑старинке. В машине не было навигатора.

Тонкую сумку с вещами мы оставили в багажнике. Она мне была не нужна. Не сейчас.

— Заберут мои люди потом, — сказал он. И повёл в сторону поля.

И только тогда я увидел...
Стар.

Я не смог сдержать ни улыбку, ни удивление.

— Что она тут делает?

Мы подошли к лошади, мирно стоящей у обочины. Я провёл рукой по её шёлковой гриве.

— Соскучилась за мной?.. — прошептал я, гладя её.

Стар заржала, коротко, узнавая. Я улыбнулся.

— Я попросил Тьютора выкупить её. И Принца, — сказал Кёнмин.

— Ты же ему не рассказал?! — я резко обернулся к нему. Голос срывался. Сердце грохнуло.
Никто не должен знать... Это опасно. Теперь уже смертельно. Такая афера, которую провернула корона вместе со мной, если всплывёт наружу — это будет стоить реальных голов. Не просто строчек в интернете.

— Нет, конечно, — ответил он спокойно. — Просто сказал, что хочу, чтобы они были тут. Со мной. Мне казалось это важно.

Его рука не отпускала мою талию.

— А что я мог вообще рассказать? Твоё смс было слишком расплывчатым.

— Извини, дорогой... — выдохнул я, — я не мог написать больше. Мне едва разрешили хоть что‑то отправить. Но я им сказал — если не напишу, ты приедешь в Таиланд, прямо на похороны. А тогда тебя заметят... Тогда ты станешь новостью. И я уже не смогу приехать к тебе. Никто не должен был знать о нас. Пока я был Раяном. Теперь я — мистер Смит.

— Теперь можно? — тихо спросил он и поцеловал мою щёку.

— Теперь можно, — так же тихо ответил я.

Я перевёл взгляд на лошадь.

— Спасибо, что она здесь...

Он медленно, ласково провёл рукой по щеке, наклонился и поцеловал.
Не нежно — страстно. Влажно. С напором. Так, что я застонал прямо в его губы.
Он оторвался, нагло улыбаясь, и подмигнул.
Мы не виделись больше месяца, и мои мысли тут же провалились вниз живота. Щёки вспыхнули.

— Пошли, пёсик. Я тоже тебя хочу, — усмехнулся он.
Конечно, он угадал, о чём я думаю. Да и разве это было сложно?

Он вскочил в седло первым. Протянул мне руку. Я вложил свою ладонь в его, поставил ногу в стремя, и он легко подтянул меня к себе.

Устроился поудобнее. В этот раз — без стеснения. Прижался задом к его паху. Поёрзал.
Он наклонился, отодвинул шарф, в который меня укутал ранние... и укусил за шею.

— Эй, Кенмин! — возмутился я, правда скорее для вида.

— Не провоцируй меня, пёсик... — прорычал он у меня над ухом. — Накажу. Но не сейчас. Так что сиди смирно.

— Как скажете, сэр, — промурлыкал я послушно, нарочно опуская голову.

Кёнмин зарычал снова, крепче обнял меня и пустил лошадь в галоп. Я рассмеялся. Мне всегда нравилось его дразнить.

Холодный ветер бил в лицо, колол кончик носа и щекотал верх щёк. Руки начали коченеть, и я натянул манжеты куртки, пряча в них ладони.

Кенмин это заметил. Замедлив шаг, и аккуратно укутал мои руки своим шарфом — длинным, мягким, тёплым... как он сам.

У него самого ладони уже покраснели от холода.

— Ты не взял перчатки? — спросил я, бросив взгляд на его пальцы. — К этому костюму идут перчатки.

— Забыл, — пожал он плечами. — Когда выходил, было не так уж холодно.

Я кивнул. И, не разжимая шарф, сквозь ткань сжал его свободную руку — обхватывая сразу и свою, и его.
Так мы и ехали: молча, обнявшись руками, грея друг друга.

И вдруг стало по-настоящему тепло. Не от ткани. Не от тела. От нас.

Через пару минут Кенмин притормозил, перевёл Стар на лёгкий бег. С таким ветром разговаривать было невозможно, а нам очень хотелось слышать друг друга.

— Помнишь, моя машина ведь тоже сломалась, когда я ехал к тебе в поместье? — сказал он, чуть приглушив голос, прижавшись щекой к моим волосам.

— Конечно помню, — усмехнулся я, повернув голову. — Ты тогда как придурок...

— Эй! — тут же возмутился он, — поуважительней о своем муже!

— Как очень умный человек, — с ухмылкой поправился я, — поскакал куда глаза глядят, не зная дороги. Ну да, конечно ты не был идиотом. Как я вообще мог так подумать?

Он засмеялся, поцеловал меня в шею... потом наклонился ближе и лизнул мочку уха. Мурашки тут же пробежали по коже, плечи невольно дёрнулись вверх.

— Вот теперь я так же везу тебя к себе домой. В наш дом, — прошептал Кёнмин.

Я кивнул. Слова отозвались внутри — теплом, уверенностью, почти спокойствием. Почти.

Ветер резко подул сбоку, и я плотнее закутался в его шарф. Он пах им — тёплый, родной, обволакивающий. Как объятие, в котором можно забыться.

— Тебе холодно? — спросил он, с явной заботой в голосе, и ещё сильнее прижал меня к себе.

— Теперь уже нет, — пробормотал я. Почти правда. Немного знобило, я не привык к холоду... Но не хотел его расстраивать — а то ведь и снимет куртку и накинет на меня.

— А ты чего у обочины верхом гуляешь? — спросил я лениво зевнув, наконец начиная согреваться. Его тело, даже через одежду, грело лучше любой грелки.

Кёнмин запнулся. Что-то пробурчал себе под нос — тихо, неразборчиво.

— Только не говори, что ты заблудился?

— Я... просто гулял, — выдал он с невинным видом.

Я расхохотался, даже сжал живот рукой от смеха.

— Ты заблудился у себя же... Кёнмин, мой дорогой, ты неисправим!

— Я знал, что ты где-то рядом и тебе нужна помощь, — с достоинством ответил он. — Как бы ты доехал с поломанной машиной без меня? Мой инстинкт альфы привёл меня на выручку моей омежке.

Я снова рассмеялся.

— Мой альфа, — промурлыкал я и, повернув голову, чмокнул его в щеку. — Спасибо, что снова меня выручил. Я был в панике, когда тачка заглохла. В машинах вообще ничего не понимаю. Но у меня был телефон. Если бы не починил, а я бы не починил — позвонил бы тебе.

Я вытащил из кармана старенькую «Нокию» и показал ему.

— Ты не представляешь, как трудно набирать на кнопках. Пока записал твой номер — думал, чокнусь.

Кёнмин слегка притормозил лошадь и взял у меня телефон. Повертел в руке.

— И как ты меня записал? — поинтересовался он, включая экран.
Экран был цветной, но весь в пикселях, с тусклой картинкой голубого неба.

— Как как? — фыркнул я, отбирая у него телефон и открывая записную книжку. Там был один-единственный контакт. — Сладенький сахарочек. Sweetie Sugar.

Кёнмин засмеялся.
— Ну какой я тебе сахарочек, песик? Ещё и сладкий! Ты, похоже, за месяц забыл, кто из нас кто?

— Ой, тоже мне — грозный господин, — хихикнул я, настроение стало игривым, почти детским. Словно ничего не случилось, словно не было смерти, страха и лжи. — Я когда тебе звонить буду, ты же не в наручниках меня будешь держать. Так что, прости, но ты теперь мой сахарочек к чаю. А "господина" оставь для ночи.

Он зарычал, наклонился и прикусил моё ухо — у меня по коже пробежали мурашки, я захихикал ещё сильнее.

— Да и вообще, у этого телефона такие тугие кнопки... Ничего уже менять не буду.

— Ой, да хватит, — протянул Кёнмин с деланным раздражением.

— Что? — удивился я и повернул голову к нему.

— Я и с первого раза понял, что тебе нужен новый айфон.

— Я не... — я действительно не это имел в виду. Нахмурился. — Не надо.

— Всё-всё. Завтра закажу. Какой там сейчас? Семнадцатый? У меня  у самого пятнадцатый. Но для мужа не жалко.

— Не нужен мне айфон, — запротестовал я. — Мне, кроме тебя, не с кем особо и общаться.

— Нужен-нужен, — довольно сказал он, а потом гордо поднял голову и чуть пришпорил лошадь. — Могу себе позволить побаловать любимого.

— Вот... — я засмеялся, обернулся и поцеловал его куда дотянулся — кажется, в подбородок. — Спасибо.

Он довольно усмехнулся, как кот, который только что свалил вазу, и ничуть не жалеет.

— Отблагодаришь ночью, — произнёс он, чуть приподняв бровь и сжав мою талию чуть крепче. — За семнадцатый айфон, и попросишь прощения за всё это безумие, которое ты устроил. Хотя... — он опустил руку чуть ниже, ладонь легла между моих ног, — может, я и не дождусь ночи. Нечего тянуть, когда дело касается благодарности.

Я фыркнул и локтем ткнул его в бок. Не сильно. Щёки тут же вспыхнули, но я — нарочно — заёрзал, потерся об его бёдра. Специально. Чтобы дразнить. Чтобы проверить, кто первый сорвётся. Чтобы почувствовать, что теперь можно.

Он рассмеялся — низко, хрипло, чуть рыча. И наклонился к моему уху.

— Сиди смирно, — прорычал он мне в шею, чуть прикусив кожу. — А то, гляди, не посмотрю, что ты мёрзнешь... Согрею прямо здесь. В поле. На лошади. Прямо как в дешёвой драме.

Я тут же затих.

А внутри всё пылало.
Но он прав. Не на лошади же. И не на таком холоде: если с меня снять штаны — я точно всё себе отморожу.

Он сменил руку: правой держал поводья, левой — обнял меня. Я накрыл его ладонь своей — она была почти ледяной, но быстро начала таять под моими пальцами.

— Ты меня уже однажды вёз, — тихо начал я, позволив воспоминаниям осторожно подобраться ближе. Они были тёплыми, как плед. Согревающими. Убаюкивающими. — Тогда мне было так плохо... но я прижался к тебе — и уснул.

Его рука на моей талии крепче сжалась.

— Ты же моя принцесса, — почти мурлыкнул он мне в ухо. — Приходится тебя спасать.

— Уже нет, — вымолвил я тяжело. — Я уже никто.

— Нет, Раян. Ты всё. Ты — моя жизнь. Моё солнце. Моя надежда... Без тебя — ничего.
Ты умер, чтобы быть со мной...

Он напрягся. Я почувствовал, как его дыхание изменилось. Он, кажется, винил себя.

— Я умер, чтобы жить, — спокойно, почти ровно произнёс я. — Кёнмин... не только ради тебя. Ради всех. И ради себя.

Мы замолчали. Я смотрел вперёд и пытался понять, что чувствую. Это было странно... Тоска, горечь, вязкая усталость. Боль за мою семью. За всех, кого я оставил. Я не видел их слёз — меня целую неделю держали в комнате без связи, чтобы я ничего не знал. Лишь коротко сказали: всё прошло по плану, ты стал легендой. Героем. Второй Дианой. Вот и всё. Как они хотели. Как я сам задумал, и предложил.

Они выждали, пока ажиотаж немного спадёт, и переправили меня джетом в Корею. Там — паспорт, банковская карточка с небольшой суммой, и легкая сумка с одеждой. У меня буквально осталось только мое тело. Я сам снял старую Тойоту, на хорошую машину не хватило денег, и поехал к нему.

Моё имя теперь — мистер Джон Смит. Я просил что-нибудь получше — они сжалились и добавили второе: Раян.
Джон Раян Смит.
Хоть что-то.

Чего я боялся больше всего, когда предлагал это? Одиночества? Потери себя? Жизни без жизни, когда ты уже прожил 28 лет как принц? Да, это было. И да, я страдал все эти дни в той комнате. Времени для этого у меня было уйма. Но хуже всего — осознание боли, которую я причинил своим родным.

Братьям. Сестре. Я спас их, но какой ценой? Слёзы. Злость. Ненависть. Я плакал по ним, по тем, кто потерял старшего брата. Потерял своего пи..

Я плакал и по отцу, но меньше. Он сам отказался от меня. Ему оказалось проще оплакивать героя, чем стыдиться изменщика.

Я плакал по Мириам. Она за этот месяц снова стала мне другом. Я плакал по Марку, по своей команде, по лошадям.

И я плакал по Кенмину... Зная, как он страдает, и надеясь, что он понял мой намёк. Что не сильно злится, что простит.

Я ничего не мог сказать братьям и сестре. Сейчас будет тысяча теорий, расследований... В моей смерти не всё идеально. Корона замнёт дело, но не заткнёт журналистов. А мне нужно, чтобы Хью, Кириан и Софи выглядели естественно. Это жестоко. Это эгоистично. Но чтобы мой план сработал, они должны страдать.

Я умер для них. И самое страшное — они в какой‑то мере умерли и для меня. Или даже не «в какой‑то».

Считаем ли мы потерей человека, если он уходит из твоей жизни, но продолжает где‑то жить, улыбаться, плакать? Считаем ли мы его умершим для себя? Наверное, не совсем. Но я так считал.

Я умер. Я, Раян, умер, чтобы спасти их. Чтобы быть с ним. С человеком, который меня любил, который за меня боролся. С тем, с кем нас связывала тонкая красная нить. За два года она стерлась на наших запястьях, но стала сильнее в сердцах.

***

Кёнмин

Что у меня было в голове? В сердце, когда мы ехали домой? Когда я его увидел?
Это было больше, чем счастье. Больше, чем любовь и радость. Это было всё.
Моя жизнь — с короткой, белобрысой стрижкой, смотрящая хмуро на капот.
Моя жизнь — целующая мои губы и сжимающая меня в объятиях.
Моя любовь — заснувшая под мерное покачивание лошади.
Мой Раян.

За эти дни я так себя извёл, что теперь просто держал его — и не думал ни о чём.
Чувство вины пряталось, как дети за занавесками: думают, что их не видно, а ноги всё равно торчат. Видно. Всё видно.
Но пока — я делаю вид, что не замечаю. Пусть прячется.

Сейчас я хочу только одного — чувствовать, что он рядом.
Вдыхать его запах.
Быть с ним.

А думать, чего ему это стоило... потом.
Потом.

Он здесь. Он со мной.
Вопреки судьбе. Вопреки всему миру. И теперь — я его никому не отдам.
Никому.

Мы подъехали к поместью. Закат уже касался горизонта, золотил стены. Ветер немного стих.
Я наклонился и легко поцеловал его в щёку.

— Вставай, соня. Мы дома.

Он зевнул, протёр глаза. Такой милый... Я не удержался — дотронулся губами до его холодной щеки.

— Ты сейчас такой хорошенький...

Он улыбнулся лениво, слабо:

— Подлизываешься?

— Правду говорю.

Я спрыгнул первым, потом протянул ему руки и аккуратно снял его с лошади. Не отпустил, даже когда его ноги коснулись земли. Просто не мог.
Так и продолжал держать за талию, пока разворачивал его лицом к дому.

— Добро пожаловать ко мне... к нам.

Он оглядел дом.

Обычный современный особняк. Нет, не дворец — просто дом. Три этажа, белый кирпич, ровные линии, высокий фундамент, широкие окна, мощёный подъезд и крепкая, основательная дверь. Дом человека, у которого есть деньги. Но без пафоса. Без позолоты. И без истории как у него.

— Хочешь, я всё тебе покажу? Или устал с дороги?

— Да нет. Я не очень устал. Вздремнул, пока ты меня вёз.

Он улыбнулся, все ещё укутаный в мой шар, и я снова чуть влюбился.

— Как ты меня представишь прислуге?-- спросил он.

Мы пошли за руку на задний двор — я решил начать с конюшни. Стар брела за нами.

— Все знают, что я жду мужа. Я не говорил — кто и как. Вот и представлю тебя как супруга. А как ты хотел? Это нельзя?

Я не был до конца уверен — можно ли, правильно ли... Или всё-таки пока лучше тише?

— Можно. Мистером Джоном Смитом.

— Что за ужасное имя, — скривился я. — Мне тебя тоже Джоном называть?

— Можешь, — хмыкнул он. — А можешь просто: "любимый". Моё второе имя в паспорте  — Раян. Спасибо им на этом. Так что для других — Джон. А для тебя... как хочешь.

— Джон, значит, — я попробовал имя на вкус. Оно ему не шло. Как и фамилия. — Тогда пусть будет "пёсик" и "любимый". А как только официально поженимся — возьмёшь мою фамилию. И перестанешь быть Смитом.

— Хорошо, — легко согласился он.

У меня в голове было тысяча вопросов. Но я не спешил. Сначала надо было просто дышать. Привыкать, к нормальности. Что мой муж не исчезал, не умирал, а просто... был в длительной командировке. Ну, скажем, моряк. Уходил в плавание. Вернулся.

Мы подошли к длинному деревянному зданию конюшни. Изнутри вышел грум — мальчишка лет восемнадцати. Я передал ему поводья Стар.

— Лён Хин, познакомься. Это твой новый хозяин — мистер Смит, — сказал я по-корейски. Парень не говорил на английском.

Раян, догадался о чем я, и поклонился. Парень ответил уважительным поклоном, ниже обычного.

— Приятно познакомиться, — сказал он на корейском.

— Мне тоже, — добавил Раян, тоже по-корейски. С чудовищным акцентом, но понятно.

— Ты что, учишь корейский? — удивился я.

— Ага. Мне же тут жить, — ответил он уже по-английски, парень ушел, уводя Стар: — Не буду же я каждый раз тебя звать, чтобы перевёл.

— Можешь и звать. Я не против, — хмыкнул я, пряча улыбку.

Честно — стало приятно. Очень.
Он учит мой язык.

Я ведь тоже подумывал выучить тайский. Но как-то... не сложилось. Всегда же общались на английском, нам было достаточно.
Хотя, наверное, было бы здорово — говорить с ним на родном языке.

...И тут же кольнуло. А с кем теперь он будет говорить на своём языке?

Я отогнал тяжёлую мысль, выдохнул — и, улыбнувшись, повёл его внутрь конюшни.

— Современное здание, рассчитано на восемнадцать лошадей. Это — основное, — говорил я, ведя его вперёд. — Есть ещё пристройка, — махнул рукой в сторону крыла, скрытого за стеной, — на случай течки, или болезней. Ну и ещё... есть одно небольшое помещение. Я... — запнулся, но всё же закончил, — начал его строить, когда думал, что ты перевезёшь сюда своих.

Он не улыбнулся, но кивнул:

— Лишним не будет, — только и сказал.

Мы шли вдоль рядов.
Он внимательно слушал, не перебивал. Кивал. Смотрел по сторонам — с интересом, с настоящим пониманием.

Пока я рассказывал, он подходил к каждой лошади.
С каждой здоровался. Кого-то гладил по морде, кого-то — по шее. Кобыле — чуть дольше, с особой лаской. Жеребцу — твёрже, уверенно, по холке.

Он был как дома.
В этом запахе сена, в дыхании лошадей, в звуке копыт.тЭто был его мир.

Я смотрел на него — и вдруг заметил тень грусти в его глазах.
Тихо спросил:

— А что будет с твоими?.. С твоими лошадьми?

Я не мог ему в этом помочь. Физически выкупить всех было для меня невозможно. Там хозяйство на десятки миллионов. И даже если бы мог — это выглядело бы подозрительно. Привлекло бы внимание. Лишние вопросы.

— Не знаю, — ответил он, не сразу. Голос стал глуше. — Конный бизнес у нас семейный, еще пра-пра дед начал. Но ни Кириан, ни Хью им никогда особо не интересовались. Может, наймут хорошего управляющего — и всё. Я очень надеюсь... надеюсь, что они не распродадут лошадей. И не разгонят команду.

Я кивнул.

— Я тоже. Молния ведь ещё ни разу не выиграла у Нурии на скачках.

— Вот-вот, — усмехнулся он слабо.

Мы подошли к последнему стойлу. Принц.

Он сразу узнал Раяна — протянул морду, закрыл глаза. Раян улыбнулся, и провёл рукой по мягкой морде жеребца.

— Соскучился?.. — обратился он к нему,— Мы в последнее время почти не виделись. Я не мог приезжать в поместье. Ты рад, что здесь? Здесь холодно... Не как у нас в Таиланде. Зимой даже снег бывает. Будет тебе разнообразие.

— Тебе тоже, — на лице застыла улыбка,  и я обнял его со спины, скользнув ладонями под куртку. — Пальто надо купить. Шарфы.

— Я теперь нищий, — фыркнул он, развернулся, и нарочито демонстративно закутываясь в мой шарф сильнее. — Мой чемодан в машине. Там одна пара белья, одни штаны и футболка. Всё.
Надо искать работу. А я, кроме как с лошадьми возиться, ничего толком не умею.

— Как хорошо, что ты женат на богатом парне, — усмехнулся я, поддевая его подбородок. — Можешь себе позволить потерять всё... и быть просто моей женой.

Он засмеялся, и чмокнул меня в щёку:

— Я знал, кого выбирать. Думал: раз уж инсценировать свою смерть — то хоть потом поехать жить к миллионеру. И ничего не делать до конца жизни.

— Всегда пожалуйста. Главное — не разори меня.

— Постараюсь, — уже серьёзнее сказал он.

Помолчал немного — и добавил:

— Но как бы там ни было... я действительно, кроме лошадей, ничего не умею.

— А мне как раз нужен конюх. Ты им уже был, тебе не привыкать, — я подмигнул.

Он тут же толкнул меня локтем в ребра. Я драматично застонал, прижавшись к боку, как будто серьёзно.

— Ладно-ладно! — поднял я руки. — Будешь вести хозяйство со мной. Ты больше меня знаешь, что и как тут делать.

— Правильно, — фыркнул он победно, и я почувствовал, как его рука снова легла мне на пояс. Тёплая, крепкая. Его.

Он замолчал, и мы вышли наружу.

Я повёл его в сад. Он был не очень большой, но уютный, ухоженный. Вдоль невысокого забора — лаванда и розмарин, их запах тонко витал в воздухе. Несколько клёнов стояли у задней стены, сейчас их листья опали, и серые ветки торчали в вечерних сумерках. На небольшой площадке — кованая скамейка и круглый столик, где я иногда пил кофе. Было тихо. Птицы стрекотали где-то в кроне. Сад не поражал роскошью, но в нём было что-то тёплое, домашнее. Живое.

Раян остановился на секунду, провёл пальцами по стеблю мяты и улыбнулся. Её запах сразу ударил в нос: свежесть, свобода.

— Красиво.

Я кивнул. А потом мы зашли в дом — через главный вход.

Он снял шарф и повесил его на крючок у двери. Растегнул куртку. В доме было тепло — пол с подогревом, о котором я позаботился ещё при ремонте, приятно грел ступни даже сквозь обувь.

От резкой смены температуры у него тут же потёк нос. Он засмеялся, шмыгнул не слишком галантно — по-домашнему, и я полез в карман, достал салфетку и протянул ему.

— Думаю, через пару дней у тебя будет насморк. И ты сляжешь, — заметил я, наблюдая, как он яростно вытирает нос.

— Нет, нет, — отмахнулся он, — со мной всё в порядке.

Но звук, с которым он высморкался, говорил об обратном.

Я покачал головой, вздохнул — и повёл его в гостиную.

— Это не девятнадцатый век и не фамильное поместье, — произнёс я чуть неуверенно. — Но, в общем, тут неплохо. У меня ещё есть квартира в Сеуле... и маленький коттедж в Чоджу.

Сказал — и сразу пожалел.
На фоне его мира мой дом казался... обычным.
Скромным.

Я когда-то гордился этими четырьмя комнатами, просторной гостиной, светлой столовой. А теперь — будто извинялся за них.

Здесь не было величия. Не было истории. Не было дыхания предков. Только я. Только то, что смог построить сам.

Он не стал ни сравнивать, ни говорить лишнего. Просто посмотрел, внимательно, будто увидел больше, чем я сам.
Потом — взял меня за руку. Тихо. Уверенно.

— Мне всё нравится. Спасибо, — сказал он негромко.

И этого хватило. Больше и не нужно было.

Я провёл его по дому, показывая, где что. Столовую, гостиную, мой кабинет, ванную на первом этаже. А потом мы зашли в большую, современнуую кухню, где хозяйничала моя экономка и по совместительству — кухарка.

Женщина лет шестидесяти, с широкой доброй улыбкой, тёплыми руками и прищуренными глазами. Я представил их друг другу, она тут же вытерла руки о фартук и похлопала Раяна по плечу — как будто забыла, что мы ей не внуки, а всё-таки работодатели.

— Как здорово, что вы наконец вернулись! А то мистер Ли совсем извёлся, — воскликнула она по-корейски.
Раян нахмурился, не поняв. Я наклонился к нему и тихо прошептал перевод.

— Спасибо. Рад знакомству, — произнёс он, немного коряво, но искренне, и тут же вежливо поклонился.

Женщина смягчилась ещё больше.

— Потом зайдите ко мне и расскажите, что любите кушать. — Она разглядывала его внимательно, не стесняясь. — Вы такой худой, и по виду вы не совсем англичанин. Какая у вас смесь в крови? Похожи на тайца.

Раян, кажется, уловил обрывки фраз. Я напрягся. Кулаки сами собой сжались. Я не боялся, что она его узнает — с короткими, выкрашенными в белый волосами, он слабо походил на того принца с экрана. Но я волновался о другом. О том, что напоминания о его прошлом, о корнях, могут задеть.
Но я всё равно перевёл. Как есть. Без сглаживаний. Без прикрас.

Он выдохнул и спокойно ответил — по-корейски, с ужасным акцентом, но разборчиво:

— Да. Моя погибшая мать -тайка, а отец англичанин.

Женщина кивнула, с сочуствием посмотрела на него.

— Значит, вы любите тайскую кухню?

— Я всё люблю, — легко сказал Раян. — Спасибо за заботу.

Он поклонился и вышел в коридор, а я задержался, подошёл ближе и тихо сказал ей:

— Да. Тайскую. Пожалуйста, найдите рецепты. Готовьте как можно чаще.

— Хорошо, — она одобрительно улыбнулась. — Это славно, что ваша женушка вернулась. Вы хоть улыбаться стали, мистер Ли. — и подмигнула.

Из коридора донёсся голос Раяна, чётко, почти без акцента:

— Я не его жена. А муж!

Фраза, видно, была заучена заранее.
Я рассмеялся — и пошёл за ним, всё ещё ощущая тепло от его слов.
Мой муж.
Да. Именно так.

Мы поднялись на второй этаж. Я показал ему одну спальню — гостевую, потом вторую — пустующую. Третья дверь была нашей.

Я открыл её. Просторная, тёплая, но совсем не как у него.
Без гостиной, без кабинета, без зеркал в золоте и антикварной мебели. Просто спальня. Большая кровать, окно в пол, комод, мягкий свет. Ванная и гардероб. И ещё одна дверь — с замком. Смежная комната. Но туда пока рано. Ещё не время.

Мы вошли.
Он шагнул внутрь, не спеша, будто впитывая каждую деталь.
Остановился у окна.

— Какой красивый вид... — выдохнул он.

Я подошёл ближе и посмотрел вместе с ним.

За стеклом — сад. Ветви голых деревьев, кусты, такие же пустые в это время года, скамейка, притрушенная лёгкой вуалью инея. Дальше — поле, уходящее за горизонт, и плотное, тяжёлое небо, окрашенное проблесками красного заката.
И тишина. Такая, что слышно, как стучат наши сердца.

— Уютно, — сказал он, всё ещё глядя в окно.
— У тебя уютный дом.

— Маленький, — пробормотал я, будто оправдываясь.

Он покачал головой:

— Не такой уж и маленький, — мягко сказал он. — Скромный ты наш. И зачем нам дворец? Нас ведь всего двое...

Он обернулся, взглянул прямо в глаза.

— Мне всё нравится. Всё.

Он обнял меня — крепко, тепло. Прижался, положил голову на моё плечо.

А я снова вдохнул его запах. Тот, который не забыл. Ни на секунду. И стоял, не двигаясь, замирая в этом миге.

Веря — и не веря — что всё.
Что он рядом.
Что это конец.
И в то же время — начало. Его новая жизнь. Наша новая жизнь.

Я слегка отодвинулся от него и расстегнул цепочку на шее.

— Это, кажется, твоё.

Он кивнул и улыбнулся. Я хотел повесить её ему обратно — туда, где она всегда была, как оберег, как тайна. Но он покачал головой.

— Мне больше не нужно прятать кольцо.

Он протянул ладонь.
Что-то подступило к горлу — я сглотнул.
Руки дрожали едва заметно, но я снял кольцо с цепочки и медленно надел на его безымянный палец.
Поцеловал. 

Потом взглянул на своё — то самое, что носил всё это время.
Мы переплели пальцы.
Наши кольца коснулись друг друга.
Медальоны жизни.

— А цепочку?.. — тихо спросил я, перебирая в пальцах тонкую золотую нить.

— Надень. Я к ней привык за эти два года.

Я кивнул. Аккуратно расцепил наши руки. Мы сняли курточки, кинули их на ближайший стул.

Он развернулся ко мне спиной, чуть склонил голову, чтобы мне было удобнее.
Щелчок застёжки.

Я не удержался — поцеловал его в затылок. Короткие, мягкие, обесцвеченные волосы щекотали губы.

— Тебе даже идет этот цвет, — выдохнул я. — Хотя я обычно не люблю крашеных парней.

Он повернулся ко мне, всё с той же лёгкой, почти мальчишеской улыбкой.

— Я знал, что понравлюсь. Выбирал между белым и каштановым — подумал, надо радикально. А потом снова отращу волосы. Через пару лет. Когда о Раяне все забудут.

Слова кольнули.
Все забудут о Раяне.
Но он был прав. Это теперь неизбежность.
Когда забудут — станет легче.
Может, тогда мы сможем меньше прятаться. А может, уже можно? Если никто не знает обо мне ? О Корее? Так много вопросов...

Я смотрел на него молча. И наконец решился:

— Любимый... ты расскажешь мне, что случилось?

Он кивнул.

— Да. Как я стал мистером Смитом. Как умер в одном месте, чтобы вернуться в другое. Как всё это было. Я расскажу всё.

Я сел в широкое кресло у окна.
Он устроился на моих коленях. Аккуратно, будто прячась. Свернулся клубочком. Уткнулся.
Сделал глубокий вдох. Задержал его... и начал.

Тихо.
Спокойно.
Как исповедь.

Потому что это и была она.

Исповедь принца Раяна, который хотел жить. Хотел любить.
Но у него не было на это права.

И чтобы получить его — ему пришлось умереть.