ОКСЭР

10 января

Кёнмин

Это правда? Или ошибка? Может, просто ошибка... Ведь так?
Я не мог поверить. Не знал — во что.
Запрещал себе в голове соединять два слова: «Раян» и второе.
Не произносил. Нет. Нет.

Авария.
Машина мчалась на скорости. По камерам было видно другую...
Журналисты преследовали? Наверное...
Потом — темнота. Трасса за городом.

Водитель врезался в отбойник.
Топливный бак загорелся. Водитель выбрался — но от удара потерял сознание.
Не смог вызвать скорую.
Пустая, одинокая трасса.
Только под утро — встречная машина остановилась и вызвала полицию.

Так писали в статьях.

Я читал сквозь слёзы, ничего не понимая.
Раян не смог выбраться.
Он умер — от удушья, от гари... от пожара.
Как в клетке. Тело изуродовано.

Журналисты требуют расследования.
Требуют правды.

Какой, к чёрту, вам правды надо?
Мать вашу!
Вы — уроды, вы довели его до...

Я запнулся. Подавился этим словом.
Не произнёс.

Горел изнутри. Только горел...
Прочитал новость, потом — СМС.
Потом — упал на пол.

Толкнул ногой коробки с комиксами.
Сжал кольцо на шее.
Слёзы лились, но странные. Колючие.
Смесь гнева и ненависти.

Тоска? Боль? Любовь?
Их не было.
Были только злость.
И крошечная капля — что это неправда.

А может, не капля.
Может, всё то, что я сжимал в кулаке, всё то, что поднималось к сердцу, заставляя его стучать, как бешеное — и было неверием.
Невозможностью осознать.

Вдруг я не так понял. Вдруг... вдруг...

Я звонил.
Писал.
Везде — «абонент недоступен». Везде — машинный голос автоответчика.

Я так и остался на полу. Долго.
Пока кто‑то из слуг не постучал в дверь.

Я очнулся.
Сказали, что ужин готов.

Сколько я так просидел? Часа четыре.

Я снова прочитал СМС...
Может, это правда? А не то, что я увидел в статьях?
Это же не злая шутка.

Достал записку: Жди меня. Я приеду за ней.

Когда он отправил посылку? Он так прощался со мной?
Когда решился на это? Всё из‑за хейта? Из‑за того, что его ненавидели все? Из‑за того, что корона давила?

Он же так и не сказал, угрожали они или нет. Боялся за меня?

Всё это — я. Я виноват.

Я как‑то встал. Молча пошёл. Чуть не засмеялся, или кажется — засмеялся. От нервов.

Я ведь хотел поужинать с ним... Потом заняться сексом...

Меня шатало. Слуга спросил:
— Всё ли хорошо?

Я кивнул.

Есть я не смог.
Кухарка спросила:
— Что, не нравится? Вы же сами попросили всё поменять ради утки.

— Да не нравится. Сухо, жирно и пересолено, — отрезал я.

— Не может быть жирно и сухо одновременно, — ответила она.

И я взорвался:
— Может! Как может человек умереть и не умереть одновременно?!

Я закричал.
Резко встал. Стул упал.
Но я даже не обратил внимания.

Они странно на меня посмотрели. А я никого не видел.

Пошёл в кабинет. Достал бутылку виски. Открыл.

Позвонил ещё раз. Ничего.

За весь день мне звонили только двое.
Тьютор.
И Мириам.
Только они знали о нас.

Звонок от неё застал меня врасплох — я сидел на полу в спальне, уставившись в окно. Без мыслей, без воздуха в легких.

Номер был тайский.
Таиланд.
Сердце рвануло.
Я тут же ответил, почти выронив телефон, как будто — вдруг он... вдруг его голос...

Но услышал женский.

Мириам.

Меня вывернуло от злости.
На неё, на себя, на всех.
На этот голос, не его.
Я чуть не швырнул телефон об стену.

— ...Кенмин, — сказала она, почти шёпотом, — я... соболезную. Мне... очень жаль.

Голос у неё был тихий, но надломленный.
— Мне так жаль. Ты там держишься? Как ты?..

— Спасибо, — ответил я и замолчал.
Держусь ли я? Не знаю.
Я не мог подобрать слов, поэтому ничего больше не сказал.

— А ты как? — спросил я вместо этого. Сам не понимаю, зачем.
Мне неинтересно было, правда. Я просто не знал, что сказать.

— Мы с тобой теперь... — начал я, но осёкся.

Хотел сказать: «оба потеряли супруга».
Но не смог.
Губы не разжались.
Я просто прикусил язык, будто за это меня меньше будет разрывать изнутри.

— Никак. Теперь меня все жалеют... Я скоро улетаю. Подальше от всего этого, — она вздохнула.

— Хорошо, — сухо ответил я.

И в тот момент мне показалось это несправедливым.
Хотя Мириам заслужила свободы, заслужила покоя — я всё равно сжался от злости.
Почему он, а не она? Почему Раян — а не кто-то другой?
Это жестоко?
Но моё сердце бьется для него, а не для неё. Только для него.

Мы попрощались. Больше она не звонила.

Никто больше не звонил.
Никто не соболезновал.
Никто не спрашивал: как ты?
Как ты держишься? Как ты переживаешь смерть своего мужа?

Я был один.

И почему-то от этого становилось ещё тошнее.

Наверное, сейчас все пишут, звонят Мириам.
Его семье.

А я — чужой. Как был в тени, так в тени и остался. Как будто меня вообще не существовало в его мире. В его жизни.

И самое странное: я ловил себя на том, что жалею уже не его — себя. Хотя должен был бы его.

Но его... моего песика...
Я просто не мог.
Не мог произнести это. И не знал даже — что именно.

Ведь как ни крути, для всех он теперь — мёртв.
А для меня?..

Я сам набрал Тьютора. В кабинете за закрытой дверью.
Включил громкую связь, упал на пол, облокотившись на кожаный диван.
Сделал глоток виски — такой большой, что сразу поперхнулся, закашлялся.
Виски выплеснулось по подбородку, по шее, оставляя липкий след.
Пахло спиртом, слезами, пустотой.

— Кёнмин, как ты? — спросил он. Голос грустный. Тяжёлый. Но не заплаканный.

— Пью, — сказал я. — Сижу. А у вас что там? Расследование начали?

Пауза. Потом его голос:

— Телевизор не замолкает. Объявили траур. Люди сотнями, если не тысячами несут цветы к месту его гибели... Королевский двор — тоже в трауре, все в чёрном. Люди плачут. Прессу ругают. А он...

— Он герой, — я нервно засмеялся, резко, глухо. — Теперь они его преподносят? Теперь они жалеют о своих словах? Ему для этого надо было...

Я сглотнул. Не договорил. Слово застряло в горле, как заноза, как кость которая вызывала приступ истерического кашля, до рвоты. Я не мог его произнести.

— Кёнмин... мне так жаль... — голос Тьютора дрогнул.

— Ты плачешь? — я хрипло рассмеялся. — Ты его толком не знал. Зачем плачешь?

Я сжал телефон, будто хотел раздавить, сломать хрупкую трубку в руках.

— Я был на вашей свадьбе, — тихо сказал он. — Я... видел, как ты его любишь. Он развёлся, чтобы быть с тобой...

— Ага. — я хрипнул. — И вот чем это закончилось. Разве они понимают, что творят с людьми? Он просто хотел жить... Просто. Жить.

Слова сорвались, и вместе с ними — слёзы.
Я начал плакать некрасиво, громко. Продолжая пить, но из‑за всхлипов всё лилось мимо — по подбородку, на футболку, на пол.
Я сидел красный, плачущий, в луже виски и слёз, и воняло от этого так же мерзко, как от всей их жалости.

— Теперь они жалеют, — сказал Тьютор. — Даже его отец выступил. Сказал, что убирает свои кандидатуру с выборов.

— Ублюдок! — выкрикнул я сквозь слёзы, почти припадая к телефону.
Я грозил экрану с его именем. Мы даже не по видео говорили, просто звонок.
— Он не позвонил Раяну ни разу за месяц. Игнорировал. Зная, как ему важна поддержка отца. Он! А теперь — страдает.

— Он действительно плохо выглядит, — осторожно сказал Тьютор. — Ещё и дня не прошло. Я его видел раньше на дебатах, а сейчас... Ему будто лет восемьдесят. У него тряслись руки.

— Пусть сдохнет, сукин сын! — крикнул я.

— Кёнмин, — выдохнул он. — У него сегодня умер сын.

— Нет! — перебил я резко. — Он отказался от него, когда Раян пришёл за поддержкой. За пониманием. Отцовским. Так что он сам, сам его потерял месяц назад. Он не имеет права на траур. На боль. Все эти люди не имеют права. Никто.

— Конечно... ты прав, — пробормотал Тьютор. Я не знаю, был ли он со мной согласен, но понял, что лучше не перечить.

Я вытер слёзы, глотнул воздух, и вдруг спросил — сипло, сдавленно:

— А его братья? Сёстра? Мириам?..

— Я не знаю, — ответил Тьютор. — Они ещё не выступали. Только один момент с Мириам был... она вся заплаканная, садилась в машину. Братьев и Софи не показывали. Но это только начало. Похороны через три дня. Закрытые. Сказали, что никого кроме семьи не пустят. Просто сделают...

— Заткнись, — отрезал я и вытер слёзы. — Не говори мне ничего.

Он замолчал.
А я не мог.
Не мог это слышать.

Похороны.
Слово, как точка.
Как выстрел.
Как что-то слишком страшное и осязаемое.
Пока их нет — можно ещё верить.
А похороны — это штамп. Это урна, печать, чужие руки. Это официальное объявление миру: всё.
И я понимал — как только это произойдёт, верить, что смс это правда будет намного тяжелее. Чёрт. Как же больно.

Я снова выпил.
Жгло горло, грудь, мозг.
Все из‑за меня. Из‑за моей жадности.

Мы могли встречаться, украдкой, как раньше. Мы могли просто быть. Просто мы.

А я захотел его всего. Хотел, чтобы он был мой. Чтобы принадлежал только мне.
И заставил его пожертвовать всем.
Собой.
Своей жизнью.

Он всё это сделал ради меня. Тьютор молчал, но не отключал звонок.

Я пил. Минуту. Другую. Алкоголь выжигал всё, что внутри. Оставлял только пустоту — пьяную, гулкую, безысходную. Как в шахте после взрыва.

— Конфетка, — наконец произнёс я.

— Что? — спросил он.

— Купи для меня Принца и Стар. Привези сюда.

Слова сорвались одновременно с мыслями, с решением.
Это было естественно.
Они всё равно должны были ко мне приехать.
Я мечтал, что однажды все его лошади будут здесь, на моём ранчо.
Но теперь мне не нужны все.
Только Принц и Стар.
С них всё началось.
С них.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Я договорюсь. Когда всё утихнет, организую перевод лошадей.

— Нет, — тут же возразил я. — Сейчас. Я не могу ждать. Привези их сейчас.

Он замолчал.

— Но... ещё даже наследство... титулы...

— Пожалуйста, — попросил я заплетающимся голосом.

— Хорошо, — был короткий ответ. — Эспуар уже у меня. Думаю, смогу договориться.

И я знал, что так и будет. Я его даже не поблагодарил. И думаю, он не ждал. У меня не было сил ни на что.
Пальцы дрожали. Звонок оборвался. То ли я нажал на сброс, то ли он.
Телефон выскользнул и упал на пол с сухим глухим звуком.

Я поднял его, будто чужой рукой, и снова открыл статью.
Тот же текст. Та же грязная, нечеткая фотография — покореженная, выгоревшая машина за полицейской лентой.
Силуэты полицейских — чужие, безликие. Текст — автоперевод на английский.
Каждое слово — как удар.

Всё то же самое, что уже сказал Тьютор.
Тело изувечено.
Несчастный случай.
Водитель выжил.
Расследование ведётся.
В конце — новая строчка: «дело передано в королевскую службу расследования из-за особой важности для страны».

Я усмехнулся.
Предсказуемо.
Слишком чисто, слишком быстро.
Королевская служба. Значит, всё спрячет под ковёр, обернёт трауром.

Я был пьян, но почему-то пустота, которую я почувствовал, жила только в голове.
Почему её не было в сердце?
Почему там всё ещё было что-то?
Почему я до сих пор стирал слёзы?
Почему руки тряслись, как у ребёнка?
Почему я не пьян до потери пульса, до ряби в глазах, и спазмах в животе?
Почему я в десятый раз за день открывал то самое сообщение?

Белые буквы на синем фоне:

«Ничего не делай. Доверься. Никому ни слова. В Таиланд не ногой. Твой пёсик...»

Смс, отправленное через шесть часов после аварии.
С незнакомого номера.
На английском.

Он жив? Или это чья-то шутка? Или это задержавшееся сообщение, пришедшее с опозданием?
Или это вообще не он?..

Я ничего не понимал. Я ничего не мог сделать. Я тихо сходил с ума.

Я даже не знал, от чего мне плакать: оттого, что я его потерял, оттого, что, может быть, не потерял, но не знал когда снова увижу, или оттого, что весь мир его потерял, а он сам потерял себя?..

Я уткнулся лбом в ладонь.
Слёзы капали на пол.
Смешивались с виски на паркете. Кольцо на шее впивалось в кожу, как напоминание.

Но как бы там ни было — я был виноват. И это знание жгло сильнее любого огня.

Я поднялся... медленно, как будто через вязкую воду.
Меня качнуло.
Пол ушёл из-под ног, я ухватился за край стола — пальцы скользнули.
Чуть не упал.

Песик...
Песик...
Где ты?..

Губы сами шептали, без звука, как молитву, как заклинание. В горле стоял ком, дыхание сбивалось, сердце билось где‑то в висках.

Дай знак, если ты жив.
Хоть один.
Хоть маленький.

Дай просто знать, что ты где‑то там.
Что ты дышишь.
Что ты не исчез.

Иначе я очень рассержусь.
Ты же знаешь, как это бывает.
А ты потом будешь вымаливать прощение — долго, на коленях..

Я всё прошу. Всё, что угодно.
Только вернись.
Просто... будь.
Стань снова рядом.

Я шёл по комнате, не чувствуя ног, цепляясь пальцами за стены.
Как будто ищу его в воздухе, ловлю запах, след, дыхание.
Слёзы текли сами — и я их уже не вытирал.

Песик...
Песик...
Ответь мне.