ОКСЭР

"어디에 있든 너만 생각해...
널 기다릴게."
"Где бы ты ни был — я думаю только о тебе.
Я буду ждать."

Moon Lovers: Scarlet Heart Ryeo

17 января

Семь дней.
Семь дней ада.
Семь дней тишины, густой, как дым.

Похороны прошли. Их не показывали.
Только сухие репортажи. Обрывки слов. Без лиц. Без звуков. Без него.

Но люди шли. Шли и шли.
Несли цветы.
Фигурки. Белые орхидеи. Статуэтки Будды.
Подношения. Свечи. Всё, что можно было отдать в молчаливом прощании.

Я тоже отправил. Через Тьютора.
Венок — бело-зелёный. Орхидеи, жасмин, лилия.
На ленте: «Мой принц всегда в моем сердце».

Это было про Раяна. Про ту его часть, которую я потерял.
Про его прошлое, похороненное 13 января.
Официально. Окончательно.
Для всех — он исчез.

Я смотрел без слёз.
Просто... замер.
Хоронил частичку себя вместе с этими кадрами.
Хоронил принца. Его поместье. Его титулы. Его страну. Его жизнь до меня. Его жизнь со мной.

Тьютор стал моими руками. Моими глазами. Моей последней ниточкой.
Он удивился, что я не приехал.
Я соврал, что не выдержу.
Что слишком сложно.
Я не мог сказать правду. Что он запретил, что я жду его.
Что я верю.
Это казалось бы безумием. Пришлось бы рассказать про СМС. А это нельзя.

За эти дни я как будто начал свыкаться.
Я начал понимать его. Пытался, во всяком случае.
Это не значит, что я с ним согласен. Ни капли.
Я злился.
Сильно. Остервенело.
На него — за то, что оставил меня вот так, в пустоте, не обернувшись.
На себя — за то, что не заметил, не остановил.
На всех вокруг — за то, что довели.

И я не знал, имею ли я право на эту злость.
Возможно, это была просто защита.
Фальшивая броня, чтобы не утонуть в настоящем — в тоске.
Потому что проще кричать, чем плакать.
Проще обвинять, чем осознавать.

И всё равно — в голове крутилась одна мысль, липкая, как мед, но горькая как деготь:
А вдруг... вдруг правда — это то, что происходит там, сейчас?
Похороны. Люди в чёрном. Слова, венки.
А вдруг я должен был лететь?
Быть там. Проститься.
Сказать вслух, чтобы сердце услышало: "Он умер".

Я понял, зачем он это сделал.
И, как бы мне ни было больно — понял, что по-другому не могло быть.
Не для него. Не для нас.

Всё, что казалось мне странным, подозрительным, вдруг сложилось в картинку.
Слишком легко корона проглотила всё это. Слишком гладко всё прошло.

Это была сделка.  И только дворец мог провернуть такое.

Поэтому и тело нельзя было увидеть. Поэтому и этот подарок мне, посылка, кольцо.

Он стал героем. Святым.

Его сравнивали с  Принцессой Дианой.
Корона, которая ещё месяц назад «поддерживала» его лишь формально, играя свою роль, теперь купалась в лучах славы. Их рейтинг взлетел до небес.
Они показали себя толерантными, понимающими, современными.

Канцлер раздавал интервью.
Король, который почти никогда не выходил в эфир, говорил, что скорбит. Что это тяжелейшая потеря для страны. Что Раян был достойным. Что его жена — достойная.

Мириам все жалели.
Она была вдовой.
Даже с разводом — всё равно вдовой. Ей сочуствовали так, как будто она потеряла любовь всей своей жизни.

Она знала? Обо всём этом? О «смерти»? О сделке? Если он всё‑таки жив, имела ли она право плакать?

А я имел ли право верить?..

Его отец набрал рейтинги. Поднялся, как на дрожжах, на смерти своего сына.
Особенно когда всплыло наружу: Раян... мой пёсик... ещё до развода отказался от титулов.

Я об этом не знал.
Почему ты мне не сказал, Раян? Почему?..

Пресса взорвалась. Комментарии под роликами, под фотографиями, под каждым воспоминанием — тысячи слов, сотни тысяч слов.
Он отказался от денег ради свободы. Ради любви.

И тут началась охота.
Все стали искать эту любовь. Пошли слухи: он гей. Потом — что он би. Потом — что у него есть жена, дети. Муж. Слухи переплетались, как змеи. И в этой куче грязи они наконец оказались правы — но не там, где нужно.

И хорошо.
Они не должны были меня найти. Ни один из них.
Иначе он не вернётся.

Я понимал лучше.
Почему он запрещал мне ехать.
Почему шептался.
Почему всегда просил: чтобы никто не узнал.

Ведь если журналисты узнают...
Если доберутся сюда.
Если придут с камерами. С дронами.

Он не сможет вернуться ко мне.
Не сможет быть со мной.

Я был его тайной.
И, кажется, останусь ею.
Навсегда.

Я это понимал.
Я вцепился в эту мысль, как в спасательный круг.
Пока никто не ищет какого‑то корейца, который приезжал на ранчо два года назад. Пока — тишина.

А у меня внутри — крики.
Громче, чем в любой толпе.

Слёзы.
Толпы с цветами.
Братья.
Это всё было по‑настоящему.

Чтобы там ни было, Раян умер.
Смс правдивое или нет — для всех он умер.
И это рвало меня.

Он умер ради того, чтобы быть со мной?
Чтобы корона пощадила его семью?
Чтобы дышать свободой?
Разве это стоило того?

Я не мог это понять.

Хью, Софи — снова приехали из Англии.
Они не давали интервью. Кириан тоже.
Но те редкие кадры, что всё же просочились в сеть, говорили больше любых слов:
они страдали.

Серые лица.
Глаза, красные от бессонницы и слёз.
Пустой, потерянный взгляд.

Особенно Софи.
Опухшее от слёз лицо, дрожащие пальцы.
Она не говорила ни слова. Только стояла, как призрак, а Хью — заслонял её собой, держал за плечи, прижимал.
Брат, как броня.

Толпа кричала:
«Мы с тобой!»
«Не плачь!»
«Мы тебя любим!»

Та самая толпа.
Та, что ещё месяц назад швырнула в неё бутылку с надписью: «Сука».

Лицемеры.
Гниль.
Ублюдки.

Вы не имеете права её жалеть.
Вы не имеете права теперь их любить.
Вы убили его — и теперь пришли с цветами.

Я видел, как у Хью дёргалось лицо. Кажется, он едва сдерживался, чтобы не рвануться к ним.
Я бы не сдержался.
Я хотел всех их растоптать.
Смять.
Сбить танком, пройтись по этим лицемерным лицам, по этим чистым плачущим мордам.

Людям, которые увидели в нём человека только тогда, когда его не стало.

Я был таким злым, таким растерянным, и одновременно сгорал изнутри — от тоски, от незнания, от этой липкой, вязкой попытки поверить, что он жив.
Я не мог есть.
Не мог толком спать.
Сутками читал комиксы — наши манхвы.
Смотрел на страницы и видел не картинки, а его лицо.
Вспоминал каждое его слово перед 10 января...
Как он говорил: «Верь мне. Жди».
Он ведь не зря послал цепочку? Не зря? Он знал, на что идёт?..

Другая мысль, вязкая, как чёрная жижа, подступала к горлу. Такая страшная, что я отталкивал её обеими руками, как мог:
самоубийство. Если цепочка — прощание?..
Что если смс — не от него?
Что если это кто‑то другой?..

Раян... Раян... где ты?
Ты же здесь.
Дышишь этим воздухом? Живёшь?
Может, не улыбаешься — но где-то рядом...
Пусть на другой стороне земли — если ты на ней, значит, ты рядом.

Я не хочу ждать следующую жизнь, чтобы быть с тобой.
Я хочу — сейчас.
Сейчас, любимый.

Я спустился вниз.
Вчера прибыли Стар и Принц.
Я попросил оседлать Стар — его лошадь.
Захотелось покататься, на ней, как раньше.
Восьмой день.
Пора ему возвращаться.

О нём уже перестали писать. Почти.
Даже это.
Люди дольше ненавидят, чем восхищаются.
Так, наверное, всегда?..

Я надел дорогую форму — ту самую, про которую он когда-то сказал:
«В такой только красоваться, а не кататься».

Мне было всё равно.
Я хотел — именно так. Хотел, чтобы он видел. Хоть мысленно.

На улице было прохладно, и я обмотал шею широким, мягким шарфом.

Вышел на улицу.
Стар была уже готова, натянутая, нетерпеливая.
Я провёл ладонью по её шее — горячей, гладкой, живой.

— Скучаешь по своему хозяину? — тихо спросил я. — Я тоже... очень.

Она фыркнула, ударила копытом по гравию.
Я запрыгнул на неё, хлопнул по бокам.

— Вперёд! — крикнул я. — Понеслись!

Мы рванули с места.
Я мчался и видел рядом его — Раяна.
Моего любимого. Моего человека.
Того, кто где‑то есть.
Я знаю. Я знаю...

Мы скакали долго.
Спина разболелась, дыхание стало тяжёлым.
Сухо во рту. Захотелось пить.

Я развернул лошадь обратно.
Перешёл на лёгкую рысь.
Холодный январский ветер забирался под воротник, ледяными пальцами пробирался к коже.
Спина вспотела, и озноб прошёлся по телу, как чья‑то рука.
Я вздрогнул.

— Пора возвращаться... — пробормотал я.
Направил Стар в сторону поместья.

— Поехали домой.

Я не спешил.
Куда мне спешить?
Дела на управляющем, соревнования нескоро.
Ранчо живёт своей жизнью — будто без меня.
Если я исчезну, никто и не заметит.
Правда?..

Странная мысль.
Обожгла.
Если он не вернётся...
Я же тоже исчезну?
Я же не смогу без него...

Стар шла сама, а я утонул в своих мыслях.
Она не знала местность, а я не следил за дорогой.
Мы свернули не туда.

Когда я понял, я выругался.
Снова заблудился.
Глупо усмехнулся.
Теперь уже у себя дома.
Вот идиот.

Я огляделся. Телефон, конечно, же не взял.

— Стар, найди дорогу домой, — тихо сказал я, поглаживая её по шее.

Она вскинула голову, фыркнула и, будто поняла, резко развернулась.
Пошла уверенно, как будто запомнила путь.
Умница.

Мы оказались где‑то в поле, недалеко от трассы.
Моё ранчо — в часе от Сеула, но здесь всё будто в другом мире: редкие деревни, одинаковые дома, пустота.
Она вышла к дороге — знакомой, тихой.
Я узнал её. Эта трасса ведёт к моему дому.

Машин почти не было.
Тишина. Только шорох копыт и моё дыхание.

Справа, чуть поодаль, стояла машина. Старая «Тойота».
На обочине.
Пустая?
Нет — водительская дверь была приоткрыта.

Наверное, поломалась.

Я не из тех, кто подойдёт и спросит: «Нужна помощь?»
Я не разбираюсь в машинах, вообще.
Да и не до чужих проблем.

Я уже хотел проехать мимо...
Когда...

Дверь водительская открылась широко.
Тишина — только ветер и шорох копыт.
Секунды растянулись, как растягивается звук в пустом коридоре.

Из машины вышел мужчина.
Сотня метров. Вроде далеко.
Он застонал, пнул колесо.
Короткие светлые волосы. Рубашка.
Стоит ко мне спиной.

Я застыл.

Разве можно не узнать человека, которого любишь?
Разве можно не почувствовать его — даже издалека?
Даже если он другой.
Даже если он — в сотне метров, в сотне лет от тебя.

«Нет... это невозможно...» — мелькнуло.
А сердце уже сорвалось.
Удар. Второй.
Руки похолодели, пальцы онемели. Я перестал чувствовать поводья.

Я пришпорил Стар.
Улыбка сама прорезала лицо — такая странная, дикая.
А вдруг я ошибаюсь?
А вдруг это не он?
А вдруг...

Я соскочил с лошади почти на ходу.
Я побежал, сам не веря.

Он наклонился к машине, открытый капот загородил его.
Секунда — и я почти бегу.

В ушах — только стук крови.

И вдруг — голос.
Английский. Простой, усталый:

— И что мне теперь делать? Я понятия не имею, как её чинить.

Я заплакал.
Тихо, почти беззвучно, как трескается лёд.
Сжал кулаки.

Сделал шаг.
И ещё.

— Кидай её тут, кто-то из поместья заберёт, — сказал я, голос сорвался, едва узнал свой.

Передо мной стоял Раян.
Короткая стрижка, пряди на лбу. Белые, как снег, волосы. Чужой... и родной.
Но мой. Мой Раян.

Он поднял на меня голову, повернулся.
И мир вокруг исчез.
Ни трассы, ни поля, ни ветра — только он.

Мы замолчали.
Шаг. Один. Второй.
Третий — и я уже сгрёб его в объятия, вжал к себе, как тонущего.

Он уткнулся лицом в мою шею.
Я почувствовал его дыхание. Тёплое. Настоящее.
Он дрожал. Зубы стучали. Ему было холодно?

Я тоже начал дрожать.
Не от январского воздуха — от него.

Снял шарф. Укутал нас обоих. Один на двоих.
Как одно дыхание на пару.

И снова прижал к себе. Крепко-крепко.

— Я тебя прибью... — шипел я сквозь зубы, сжимая его так крепко, что, наверное, действительно мог задушить. — Прибью собственными руками. Задушу твою тонкую шею. Как ты мог... Как ты мог так со мной поступить?.. Ещё и подстригся. И покрасился. Без разрешения, между прочим.

Он поднял голову. Она почти утонула в моём шарфе — виднелись только глаза и верх щёк, покрасневших от холода.
Глаза были испуганные, растерянные... и такие родные, что у меня сжалось горло.
Он смотрел на меня долго, будто проверяя, правда ли это я.
А потом — улыбнулся.
Грустно. Осторожно. Ласково.
И в этой улыбке было всё: усталость, боль, спасение... и я.

— Второй раз убить меня не получится, — сказал он тихо, но так, что в груди что‑то треснуло. — Я и так уже мёртв.

Слова повисли между нами, тяжёлые, как правда.
Я судорожно вдохнул. Руки сами сжали его сильнее, чтобы убедиться, что он — настоящий, что кожа — тёплая, что сердце бьётся. Что слово «смерть» уже не стоит между нами.

И мы заплакали вместе.
Слёзы смешались — мои, его, из прошлого, из настоящего.
Я не знал, кого держу на руках — живого Раяна или его призрак.

— Раян... Раян... мой песик... ты вернулся... — шептал я ему. Себе. Ветру. — Ты вернулся...

Он закрыл глаза.
Тихо дотронулся ладонью до моей щеки.
И в этом прикосновении было всё — боль, спасение,
и ответ, которого я ждал.

Семь дней. Семь дней ада.

— Кенмин... — он поднял голову и прижался лбом к моему. Его дыхание обжигало. — Я так счастлив, что доехал до тебя. Что смог добраться. Что теперь я с тобой. До конца. Я теперь никто. Но с тобой... я становлюсь кем-то. Просто собой. С самого начала.

— Ты не никто. Ты — моя жизнь, — прошептал я, сжимая его крепче. — Мой муж.

— Мой муж... — повторил он глотая слёзы. — Тебе придётся жениться на мне во второй раз. Теперь я — мистер Смит. Официально. С английским паспортом.

— Да будь ты хоть без паспорта — женюсь, — я засмеялся сквозь боль и начал целовать его: веки, виски, слёзы, щёки...
Я хотел целовать его всего. Каждый миллиметр. Каждый вдох.
Он был жив.
Не зря я ждал.
Не зря верил.

— Это хорошо, — прошептал он, коснувшись моих губ. Лёгкий, почти невесомый поцелуй. — Я умер, чтобы наконец жить...

— И любить...

— ...тебя.

— Тебя.

И мы поцеловались.
На обочине дороги.
Под открытым небом, среди полей, под шум ветра и случайных машин, кто-то сигналил, кто-то свистел...
А мы были в тишине.
Только он и я.
Мой муж.
Мой песик.
Мой Раян.

Принц, ставший никем, чтобы быть всем.
Чтобы быть моим.

Он исчез, чтобы вернуться в мои объятия.
И теперь... я не отпущу его никогда.

Как я когда-то сказал?
Я — вор, крадущий собственное счастье.

Но, наверное, это счастье само украло себя у судьбы...
А мне осталось только спрятать его в ладони.
И держать.
И любить.
До конца.

Примечание автора:
История Раяна вдохновлена судьбой принцессы Дианы — женщины, которую сначала травили, а потом превозносили.
Её преследовали журналисты, осуждали за честность, высмеивали за чувствительность.
А после — сделали символом человечности и сострадания.

Как сказал британский журналист Эндрю Марр:
«Диана была женщиной, которую разрушили за жизнь — и обожествили за смерть».

Раян прошёл через похожий путь.
Но в моей истории я позволила ему получить то, чего Диане не дали —
право исчезнуть и начать жить заново.