ОКСЭР

Кёнмин

6-8 января.

Прошел Новый год.
Мама звала к себе, брат отмечал с друзьями. Я отказался.

Не мог праздновать. Казалось — это неправильно. Какой Новый год, если там, в Бангкоке, всё рушится?

Хотя Раян просил не оставаться одному. Он говорил: «Не запирайся».
Но он сам стал тише, ушёл в себя, похудел.

Ненависть не спадала.

Она только нарастала.
Ненависть. С каждым днём всё громче, всё злее.
Но мы старались держаться. Он держался.

Я был один — он с братьями и сестрой.
Поужинал, поговорил с ним.
На Новый год загадал желание: чтобы мы снова были вместе.

Выпил бокал шампанского, лег спать. Вот и весь мой праздник.
Ничего, будут другие. С ним.

Суд прошёл — один, потом второй.
Им официально дали развод. Шестого января.
Оставалось лишь оформить документы насчет имущества, но это мелочь.

С момента подачи заявления прошёл почти месяц.
Оперативно, если смотреть только на даты.

Быстро — если не видеть всего того, что пришлось пережить за эти 30 дней.
Три недели из них — в роли главных мишеней на арене людской ненависти.

Раян был свободен.
Почти.

Он улыбался, когда говорил мне об этом по видео:
— Кёнмин, у нас получилось. Мы смогли.

— Да... ты такой молодец. Вы такие смелые, — ответил я, глотая комок в горле.

Потому что я знал, чего им это стоило. И чего ещё будет стоить.

Я спросил про последствия. Реальные, не те что угрозы.
Кириана — «уволили», формально оформили отпуск за свой счёт.
Про титулы — я тоже спросил

Раян замолчал, потом сказал:
— Всё будет хорошо.

Откуда у него эта уверенность? Он пытается успокоить меня или себя? Я не знаю.

Я смотрел на его уставшее лицо — впалые щёки, тусклые глаза, привычная улыбка из вежливости. Он держался — но из последних сил.

И я понял: надо отвлечь его.

— Подожди, — сказал я, усмехнувшись и придвинувшись ближе к экрану. — Я хочу тебе кое-что показать. Чтобы мотивировать тебя побыстрее оказаться здесь.

Он прищурился.

— Кёнмин... Ты меня пугаешь.

— А ты должен бояться. Бояться своего господина.

Я давно так себя не называл — всерьёз. Он даже покраснел. И шикнул:

— Тише...

— Ты же у себя в комнате. Кто услышит? Кроме твоего внутреннего желания служить?

Я сказал это низким голосом, нарочито. Он, как я и ждал, покраснел, щёки окрасились в лёгкий румянец.

Я был доволен.

— Сейчас, — сказал я, включая камеру телефона на заднюю. — Не отключайся.

Встал с кровати, подошёл к закрытой на замок двери.

— Я переделал смежную комнату. Целиком. Пришлось заплатить за звукоизоляцию, ремонт, за надежный замок. И за молчание рабочих.
— Хочешь посмотреть?

Глухое: — Да.

Набрал код. Щёлк. Свет.

Комната открылась, как в замедленном кадре.
Бархатные стены глубокого винного цвета, мягкий тёплый свет из скрытых ламп, зеркала в золочёных рамах. На одной стене — высокий крест с ремнями, мягкая чёрная кожа, кольца.
По другой — стойка: плётки, флоггеры, стек, хлысты, наручники от мягких до жёстких, кожаные кляпы, шарики разных размеров, зажимы, свечи, банки масла, и смазки.

В центре — низкий, широкий кожаный диван, перед ним — стол, гладкий чёрный, с кольцами для фиксации.
В углу — манекен с моим новым кожаным костюмом: открытые вырезы, ремни, петли, цепочки.
Рядом — ошейники. Один — с его именем, выгравированным внутри.

Я вёл камеру медленно, показывая каждый сантиметр.
Голос у меня стал низким, тягучим:

— Всё это — для тебя, песик. Для тебя. Для того, чтобы я мог взять тебя здесь — поставить на колени перед этим крестом. Прижать спиной к бархату. Зафиксировать руки вот этими ремнями. Снять с тебя рубашку зубами. Провести кожаным ремнём по твоим соскам, пока ты дрожишь...

Я слышал, как он глотает. Его дыхание стало прерывистым.
Я усмехнулся, переключив камеру обратно на себя.

— Видишь этот стол?.. — прошептал я. — Хочу согнуть тебя на нём. Чтобы ладони легли на кольца. Чтобы дерево обожгло тебе спину, а мой голос — выжег остатки сомнений. Ошейник — на шее. Поводок — в моей руке. И ты смотришь на меня снизу вверх... как на единственного, кто тебе нужен. Только ты. Только я. Только мы.

Он отвёл взгляд. Покраснел. Настоящий. Живой.
Я знал этот румянец. Знал его дыхание. И знал — именно так он возвращается к себе. Через смущение. Через желание.

Я подошёл к боковому шкафу. Открыл выдвижной ящик.
Достал тонкий силиконовый стержень в герметичной упаковки. Показал ему. Он замер, облизал губы.

— А вот это... — я провёл пальцем по запечатанной поверхности. — Мы ещё не пробовали. Угадай, что это?

Он сглотнул. Звук этот был тише, чем моё дыхание, но я услышал.
Он всё понял.

Я ждал. Смотрел ему прямо в глаза.

— Я знаю, — выдохнул он одними губами. Тихо. Слишком тихо.

— Хорошо, — кивнул я. — Когда приедешь — испытаем всё. Без исключений. Ты ведь хочешь. Я знаю, что хочешь.

Он заерзал на кровати. Я знал его тело. Я знал, что это значит. Он возбудился. Как и я. Я уже собрался дальше его дразнить, как...

— Мне пора. Меня зовут...

И — резкое движение. Камера погасла.

Я рассмеялся — тихо, низко, с хрипотцой.
Так лучше.

Пока он стесняется — он жив.
Пока краснеет — он помнит, кто он.
Кто мы.

Я провёл ладонью по бархатной стене — мягкой, тёплой.
Здесь пахло кожей. Металлом. Моими мыслями о нём — сладкими, болезненными, жгучими.

Я закрыл глаза.

Скоро.
Я поставлю его на колени перед этим крестом.
Я сорву с него страх.
Я верну ему голос. Крик. Жизнь.

А пока... я скучаю.
До боли в груди. До ломоты в пальцах.

И боюсь.

Потому что последнее время он слишком тихий.
Почти никакой.
Как будто краски исчезли из его жизни, и он не знает, найдёт ли их снова...
...

Прошло ещё два дня, мы почти не разговаривали, он всё время был не дома.
Вечером он позвонил почти перед сном. Без видео, и так тихо как будто боялся , что услышал.

— Кёнмин.

— Да, любимый?

Он задержал дыхание, потом сказал:

— Верь мне. Пожалуйста. И... если что-то случится — прости заранее.

Я выпрямился на кровати.

— За что? Ты ведь ни в чём не виноват. Это всё эти уроды, которые обливают вас грязью.

Он улыбнулся в экран. Слишком мягко. Слишком устало.

— Просто прости. И знай: я тебя люблю.

Экран погас. Он отключился.

Я сидел, глядя на своё отражение в чёрном дисплее.
Он был странный. Наверное, стресс. Наверное, он очень устал.

Бедный мой пёсик.
Скоро. Скоро ты будешь со мной.

***

8 января.

Раян

Я выключил телефон и вернулся в гостиную.
Я всегда говорил с ним за закрытой дверью. Не стоит, чтобы о нём знали — даже братья и сестра. Так лучше для всех. Меньше рисков, меньше информации, которая потом может им навредить. Мне же. Нам.

Канцлер настаивал: я не должен поддерживать связь с Кёнмином — слишком опасно.

Если это всплывёт, сорвётся всё.

Но... я не мог.
Не слышать его голос было выше моих сил.
Это была моя единственная просьба. И, в итоге, канцлер согласился.

На двух условиях.

Первое — чтобы никто. Совсем никто. Не знал.

Второе — за мной будут следить ещё пристальнее. Прослушка, камеры, наблюдение.
"В квартире будут жучки", — сказали прямо. Чётко. Без стеснения.

Они боялись, что я сорвусь. Что проговорюсь. Что не выдержу — и всё пойдёт к чертям.

Я согласился, как будто у меня был выбор?

Документ о неразглашении я подписал ещё тогда. Обычная, как они сказали, стандартная процедура. Но за её нарушением шёл не условный, а вполне реальный срок.

Рисковать не стоило.
И так всё было слишком тяжело. И слишком больно.

Мы все были вместе.
В квартире в Бангкоке. Не в той, где мы с Мириам жили раньше. Она уже не моя.
Согласно брачному договору, она вернулась к ее родителям. И правильно.
Мы остановились у Кириана. У него тоже достаточно места, чтобы разместить всех нас.

Интересно, успели ли они проложить прослушку и сюда?
Возможно, и нет. Но лучше не рисковать.

Кириан, Хью, Софи — все были рядом.

8 января. Завтра Хью и Софи уезжают. Им нужно возвращаться на учёбу.

— Я вас провожу в аэропорт, — сказал я, садясь рядом.

— Чтобы на тебя накинулись все? — хмыкнул Хью. — Не маленькие, доедем.

— Я всё равно потом еду в поместье, а это по пути. Я не буду выходить из машины.

— Я хотел их довезти, — пробурчал Кириан. — Зачем тебе ехать?

— Я же сказал: потом — в поместье. Можем поехать вместе все, но тогда ты сам возвращаешься в Бангкок.

— Выдумал тоже мне... — простонал мой средний брат.

А Хью хмыкнул:

— Я сейчас расплачусь. Двое моих старших братьев спорят за честь отвезти меня в аэропорт, — он театрально прижал руку к груди и закатил глаза.

— А может, они спорят, чтобы отвезти меня, — вставила Софи. — Тоже мне, влюбленый павлин.

— Красивый павлин, — парировал Хью. — Так что, кто из вас нас везёт?

— Поедем вместе. А я потом на такси домой, — сказал Кириан. — Мне 10 января в министерство. Попросили какие-то документы оформить.

— Какие, какие? — протянул с серьёзным видом Хью. — Заявление об увольнении, что ещё?

Это была шутка ниже пояса, но мы всё равно рассмеялись. Это был Хью... По-другому с ним никак.

— Кто бы говорил. Вас там ещё не отчислили за массу прогулов? — бросил Кириан.

— Мы взяли академический отпуск — по семейным обстоятельствам, — фыркнула Софи. — Даже объяснять ничего не пришлось. Все доказательства доступны в прямом эфире.

— Ага, ловко мы свалили на период экзаменов, — добавил Хью и подмигнул. — У меня там философия эпохи Ренессанса... вот кому она нужна?

— И не говори...

Мы снова засмеялись. Хью ещё пожаловался на мой "ужасный" новогодний подарок:

— Я ждал часы от Rolex, а ты мне подарил альбом с нашими фотографиями и открытку!

— Мои последние деньги ушли на адвокатов. Радуйся, что вообще получил подарок.

— А мне понравилось, — сказала Софи уже серьёзно. — Было видно, как ты старался. Альбом ведь ты сам делал, да? И открытка с надписью: «Мы — семья. И ею останемся». Я тогда всю тушь себе смыла...

— Rolex можно было просто в придачу, — не унимался Хью.

— Я тебе часы подарю, — буркнул Кириан.

— Ты безработный. Ты на своё пособие мне только с рынка что-нибудь подберёшь.

— Ну да, за десять батов...

Гостиная взорвалась смехом.

Они снова начали перебранку — перебивая друг друга, споря с азартом и напускной важностью. А я просто сидел рядом и улыбался, слушая их болтовню.
И чувствовал: как бы ни было тяжело — вот ради чего всё. Вот за что стоит держаться.

Они делали вид, что всё хорошо.
Что их мир не рушится.
Что это не я стал причиной всего.
И я не стану.

Они закончат учёбу, Кириан вернётся на работу, родители Мириам смогут снова спокойно выходить на улицу. Она уедет.
А мой отец...
Может быть, однажды, он тоже снова сможет смотреть в глаза прохожим. Без стыда за своего сына.

Всё будет, как обещано.
Без конфискации.
Без увольнений моей команды.
Без позора. Без фото с Кёнмином.
Мы договорились.
Я расплачиваюсь.
Они — держат слово.

Бумага подписана. Слова даны. Сроки назначены. И завтра этот срок заканчивается...

Моё сердце сжималось — от боли, от любви.
От осознания, что уже ничего не вернуть назад.
Что я не жалею — но и не хотел этого. Что я никогда не думал, что всё зайдёт так далеко.
Что это — станет единственным выходом.

Я буду скучать. Очень.

Интересно, как это будет? Больно? Или просто одиноко?
А им? Простят ли они меня когда‑нибудь? Будут вспоминать с улыбкой... или со слезами?

— Эй, Раян, так ты скажешь нам ? — спросил Хью. И тут же нахмурился. — Ты чего?

Я натянуто улыбнулся. Вытер глаза. Только сейчас понял, что плачу.
Они замолчали. Смотрели на меня.

— Это из‑за того урода, что кинул в тебя помидор? — спросил Хью и сел ближе. — Продукты только разводит. Разве его не учили в детстве не играть с едой?

Я засмеялся.

— Нет. Не из‑за этого.

— А почему тогда? — Софи села рядом, обняла меня за плечи. — Вы уже развелись, скоро они перестанут кричать. Вот увидишь. Всё будет хорошо. Мы вернёмся в Англию. Там всем пофиг на твой развод.

— Да. Просто...

Я не выдержал и сжал её в объятиях.

— Я так вас люблю.

Мы никогда так не говорили. Мои слова вызвали тишину.

Софи первая пришла в себя. Обняла меня в ответ. Потом подошёл Хью. Потом Кириан. Мы обнимались. Я плакал.

Я прощался. Или говорил всё-таки «до свидания»?

Я вас люблю. Простите меня.

⸻

А на следующий день, поздно вечером после аэропорта, я сел в машину и поехал в поместье. Впереди сидел только водитель.
Я не пристегнулся.

***

10 января

Кёнмин

Прошло уже почти четыре недели.
Я улыбался в предвкушении его возвращения. Мы не договаривались о дате. Он всегда уходил от разговора, но теперь, когда он свободен, он должен скоро приехать.

Нечего ему там делать. Пора ему ехать ко мне.
Я уже представлял, как мы будем жить вместе, кататься на лошадях. Как всё это забудется. Как он начнет снова улыбаться, жить.
Вместе. Мой муж.

Я проснулся поздно.
Вчера долго не мог заснуть — впрочем, я вообще плохо сплю в последнее время.

Потянулся к телефону — и сразу же отдёрнул руку.
Раян по утрам не звонит.
А смотреть, как его в очередной раз поносят в сети... не хочу. Не буду.
Оставил телефон на тумбочке и спустился вниз.

Завтрак.
Скоро он будет завтракать со мной. Рядом.

Улыбаясь, пошёл в кабинет — но работать было лень. Надо было вернуться за телефоном... но я решил прокатиться.
Попросил оседлать Молнию.
Она — моя фаворитка. Гнедая, резвая, строптивая. Мне она напоминает Раяна.

Подарю её ему, когда он приедет. Хотя у нас и так всё будет общее... Но всё равно — ему будет приятно. Я уверен.

Вернулся после обеда.
На улице было прохладно — январь. Холод и скачка разыграли во мне аппетит.
Я пошёл на кухню.

Попросил кухарку приготовить индейку. Что-нибудь жирное и вкусное — я этого хочу.
Она поворчала, сказала, что на вечер планировала совсем другое.
Но я просто улыбнулся.
И она махнула рукой, пробурчала, что "с таким взглядом можно всё".

Работает, оказывается, не только крик.

Он похвалит меня.
Скажет, что я, наконец, веду себя нормально с персоналом.
А то всегда упрекал, что я "с ними как с мусором".
Я скучал по нему.
Так скучал.

Решил: сегодня я поужинаю со своим мужем. Поставлю планшет, включу видеозвонок.
Он — на экране с одной стороны. Я — на другом.
Почти романтический ужин. Может, даже свечи зажгу.

А потом... у нас будет секс по телефону.
Я давно его уговаривал.
Раньше было не до этого, да и не то настроение.
Но теперь он — свободен. Мы — свободны.
Это надо отпраздновать.

Я уже собирался подняться наверх за телефоном...

Звонок в дверь.

Кто это может быть?..

Я открыл. Посыльный. Я нахмурился — я ничего не заказывал.

— Распишитесь. — Он протянул мне большую коробку.

Я взял, расписался, закрыл дверь. Адрес отправителя... его не было.

Я нахмурился, поднялся к себе. Поставил коробку на пол. Открыл.
Сразу сердце куда‑то упало.

Там были комиксы. Десятки манхв.
Не просто комиксы — те, что я ему отправлял на дни рождения. Те, что мы покупали вместе, когда я жил у него в поместье.

Зачем он мне их вернул?

Я стал вытаскивать один за другим. Складывать на пол. Записки не было. Объяснения — тоже.

Внизу — маленькая коробочка, как для украшений.

Я открыл.
Цепочка.
С его обручальным кольцом.

Я чуть не уронил её. Что происходит?

Паника поднялась мгновенно. Я стал искать телефон.

Что такое? Почему?

Руки тряслись. Губы пересохли. Я схватил телефон с тумбочки.
Открыл.
Два пропущенных от Тьютора. Одно непрочитанное сообщение.

Но я и не успел набрать номер Раяна.

Под цепочкой, в коробке— клочок бумаги.

«Жди меня. Я приеду за ней».

Что? Подписи не было.

Я дрожащими пальцами набрал его номер.
«Абонент недоступен».

Паника усилилась. Я ещё пытался себя уговаривать: Кенмин, дыши. У него была причина всё это тебе отправить.

Я достал цепочку. Руки не слушались, но я надел её себе на шею. Начал нервно крутить кольцо на своём пальце.

Позвонил ещё раз. Всё так же.

Потом машинально открыл новости. Кажется уронил телефон. Снова взял.
В глазах рябило. Буквы прыгали, сливались, расплывались.
Я не сразу понял, что читаю. Наверное, ошибка. Не о нём. Не может быть.

Прочитал один раз. Второй.
Слова всё равно не складывались в смысл, будто были написаны чужим языком. Руки так тряслись, что телефон снова чуть не выпал.

Пальцы сами нашли номер Тьютора. Он ответил сразу — слишком быстро.

— Мне очень жаль, Кенмин, — произнёс он ещё до того, как я успел что‑то сказать. Голос дрогнул. Он... плакал.

И только тогда смысл дошёл до меня. До конца. До боли. На экране телефона была открыта статья:

«Сегодня ночью, 10 января, в 01:03 принц Раян погиб в автокатастрофе...»

Мир поблек. Потускнел.
В ушах зазвенело, как будто кто‑то ударил в пустой колокол.

Я лихорадочно читал статью — каждую строчку, каждую цифру. Но слова соскальзывали с сознания, не цеплялись, не задерживались.

Хотел снова звонить. Кому? Зачем?
Пальцы метались по экрану. Открыл, не глядя не прочитанное смс..

Я ничего не соображал. Ничего не понимал. Прочитал один раз. Второй.

Сердце билось в горле. Дыхание стало рваным.

Слёзы катились по щекам — сами, без усилия, как вода из треснувшей трубы.
Телефон выскользнул из рук. Я уже не видел текста.
Слышал ли что‑то — я не знаю.
Сидел, задыхаясь, не понимая: это правда? или кошмар?