ОКСЭР

Кёнмин

21 декабря

— Раян, песик, как ты? — я сжал трубку и рухнул на кровать.

Прошло всего три дня с начала скандала. Семьдесят два часа. Казалось бы — ничего. Но последствия были ужасными.
Я видел это с экрана, издалека. А он — изнутри. Он в этом жил.

— Сегодня только один раз крикнули "урод" на улице, — хмыкнул он.
Я поднял глаза на экран. Мы разговаривали по видеосвязи — каждый у себя, в спальне, с закрытой дверью.

Мы не могли говорить долго и открыто. Он боялся, что обо мне узнают.
И я его понимал.
Ещё один повод для ненависти. Мужчина, любовник, да ещё и из Кореи — для публики это будет последней каплей.
Если кто-то узнает, что он изменял жене... Даже те, кто сейчас еще хоть как-то поддерживает, отвернутся.
Поэтому я был здесь, вдали. Помогал, как мог.
Возможно, почти никак. Но Раян уверял, что наши разговоры значат для него многое.
Я надеюсь, он не врал.

Уже неделю я жил на ранчо, подальше от Сеула. Здесь было проще — воздух, лошади, тишина.
Это место — моё, не отцовское. Я купил его год назад, в подарок себе на 30-летие.
Не особняк, а скорее коттедж — четыре спальни, просторная гостиная, простой, но уютный интерьер.
Персонал жил в пристройке, некоторые приезжали только на день.
Размеры, конечно, не как у Раяна, но лошадей у меня почти столько же.
Почти дотянулся до его уровня. Хотя мы и не соревнуемся — зачем?
Скоро он всё равно приедет ко мне, и мы объединимся.

Я даже начал расширять конюшню — это помогало не сойти с ума, не зациклиться на том, что творится в сети.
Хотя бы пытаться. Почти.

— Зачем вы вообще выходили? Сидели бы дома, — буркнул я, хмурясь.
Раян виновато улыбнулся.

— Была пресс-конференция. Ты видел?

— Ещё нет. Жду вечера, нет перевода на английский.

— Там и без перевода всё понятно, — хмыкнул он, устраиваясь поудобнее на кровати и подложив под спину подушку. — Мы извинились за то, что не оправдали надежд. Объяснили, что по-другому не могли. Сказали, что остаёмся друзьями.

— И как они?

"Они" — это журналисты. Хейтеры. Их было слишком много.
Я ещё не видел именно эту конференцию, но видел всё остальное. Заголовки. Куски видео.
Самое страшное было не на телевидении — в интернете.

В первый день началась настоящая вакханалия.
Сначала — крики толпы, фотографии с подписью "предатели".
Один репортёр взял интервью у девочки-подростка. Она плакала в камеру:
"Я считала их идеальной парой. Они обманывали нас. Я их ненавижу."
На ней была футболка со снимком их свадьбы.
Футболка. С чужой свадьбы.
Кто вообще такое носит?

Но таких, как она, было много.
Словно вся страна одновременно решила, что им что-то должны.
Шоу, "эксперты", телевизионные психологи — все наперебой обсуждали их развод.
Говорили, что "это было видно по фото", "по взгляду", "по позе на официальной фотосессии".

Кто-то заявил: это позор для монархии.

А потом началось ещё хуже.
В тот же день в сеть слили адрес их квартиры в Бангкоке.
Наверное, и раньше можно было найти, но теперь его растиражировали в заголовках, как приглашение.
Толпа начала караулить их у ворот. Кричали.
Кидались яйцами. Настоящими, сырыми.
Раян не рассказывал, но я уверен — на почту тоже шлют гадости.

И это ещё мягко сказано.
В сети был пожар.
Люди с пеной у рта доказывали, что он обязан был страдать, терпеть.
Я сам запрещал Раяну всё это читать.
А сам... сам читал всё.
Каждую ночь.
Комментарии. Статьи. Потоки грязи.
Я не мог понять, откуда столько ненависти.
Что с ними случилось — с этими людьми?

— И что пресса? — повторил я вопрос, когда он надолго замолчал.

Раян поморщился, попытался улыбнуться, но получилось как-то криво.

— Спросили, почему мы сдаёмся всего через два года брака. Есть ли у нас любовники.
Мы сказали — нет. Они не поверили. Сейчас там кто-то целое расследование затеял.
Ты смотри у меня, Кенмин — даже не пытайся дёргаться. Они уже нашли дорогу в наше поместье, охрана не справляется. Пришлось вызвать полицию. Но всё равно кто-то пробрался, сфотографировал Марка. Его теперь поливают грязью в сети.

— Я видел... — сказал я и почувствовал, как у меня холодеют руки.

Марк. При чём тут Марк?
Но они решили, что он любовник Мириам.
Бред.
Просто потому что он красивый.
Просто потому что он живёт там.
Поместье огромное, забора по периметру никогда не было — раньше не нужно было.
Вот и дошли эти гниды.

— Мы выпустили на них собак, — усмехнулся Раян. — Одного урода укусили, он уже на нас в суд подал. Так быстро. Как будто нам мало проблем с журналюгами и бешеными фанатами. Мы раньше были их любимцами, теперь нас ненавидят.

Я вздохнул, запустил пальцы в волосы.
Хотел что-то сказать — и не смог.

Раян вдруг почти весело добавил:

— А ещё ты видел этот флешмоб?

— Какой ещё? — насторожился я.

— Люди записывают видео, как они сжигают наши свадебные фотографии. С комментариями. Кто-то даже делает монтажи — рвут наши фото, бросают их в мусор. Снимают детей, которые плачут, и пишут: "Вы нас предали".

Он засмеялся. Нервно, резко.
А я испугался.
Его смех был хуже крика.

Выдохнул. Сел ровнее.
Я не знал, смогу ли ещё поговорить с ним сегодня, поэтому спросил тихо:

— А как семья?..

Я знал, что Хью, Софи и Криан сейчас живут вместе с ним — в квартире в Бангкоке.
Они тоже подвергались нападкам. Может, не так сильно, но всё же.
Хью и Софи прилетели из Англии, чтобы поддержать брата.

А Мириам... Мириам жила у родителей.
Её почти не выпускали на улицу. Ради её же безопасности.
По какой-то причине именно на неё обрушилась самая жестокая ненависть.
Может, потому что женщина.
Женщина не имеет права хотеть свободы, да?
Она удолжна терпеть, страдать, оставаться примерной женой — даже если в браке нет ни любви, ни надежды.

Я видел всё это.
Читал, слушал.
Какие бы слова Раян и Мириам ни говорили — что решение было обоюдным, что всё прошло мирно — люди кричали: "Это она. Она всё разрушила."
"Она подала на развод. Она изменила. Она его сломала." Но это не означало, что они меньше ненавидели Раяна, нет просто больше презирали ее.

Он выдохнул. Медленно. Почти устало.

— Отец у себя дома. Мы не можем уехать. Через неделю суд. Мне даже страшно думать, что там будет. Мы попросили, чтобы заседание сделали закрытым. Судья разрешил. Спасибо и на том.

Я слушал, глядя в экран, сжимая кулаки вне кадра. Старался не показать, как тяжело это слышать.
Потому что тяжело должно быть ему, не мне.

Он говорил ровно, почти на автомате — будто перечитывал список продуктов.
Но я знал, чего это стоило: бессонных ночей, впалых щек, пустого взгляда и серого, как пепел, лица.

— Раян... мой пёсик, — выдохнул я. — Мне так жаль. Так жаль, что ты через всё это проходишь...

Он чуть улыбнулся. Почти незаметно. Как будто извинился за всё, что случилось.
И сказал тихо, будто самому себе:

— Цена свободы. Мы же знали, что так будет...

Мы помолчали. Он начал рассказывать что-то отвлечённое — про дела, лошадей, про Софи и Хью.
Я не перебивал. Пусть говорит. Ему нужно.
А потом — голос стал ниже, почти шёпотом:

— У меня забирают телефон, как только я с тобой поговорю. Не дают проверять интернет.

— И правильно, — кивнул я. — Не стоит это читать. Только хуже сделает.

— Да, но... — он сглотнул. В глазах отражалась тень боли, такая тихая, выгоревшая. — Что они говорят, Кенмин? Там... что?

Я запнулся. Задержал дыхание.

— Всё не так уж и плохо... Могло быть хуже. За три дня волна немного спала.

Я врал. Прямо в экран. А что мне ещё было сказать?

Что антифанаты создали отдельный сайт, где всерьёз обсуждают, как лишить Раяна и Мириам гражданства?
Что их называют предателями, моральными уродами и позором нации?
Что каждое их старое видео теперь завалено сотнями комментариев от "разочарованных поклонников", которые обвиняют их в предательстве и лжи?

— То есть... меньше уже кричат? — спросил он, с крошечной надеждой в голосе.

— Да. Намного. Поверь, ещё пара недель — и все забудут. То, что двор не выступил с осуждением, может сыграть вам на руку. Люди успокоятся.

— Может... — пробормотал он, без особой веры.

Он опустил глаза. Тень упала на его лицо, на высокие скулы, на впалые щёки.
Он еле держался. Я видел это.
Он всегда хотел быть удобным, хорошим, достойным. Улыбался, даже когда болело.
А теперь — его ненавидит целая страна.

Это не просто боль. Это отравляет. Убивает медленно, как яд.

Но пока... пока это "только" ненависть.

Их не лишили титулов. Земель. Я проверял, спрашивал.
Правда, в парламенте уже начали высказываться вслух. Что, мол, такие не достойны быть представителями короны.
Но вроде пока — только разговоры. Может, ждут чего-то.
Решения. Удобного повода.

Все их чашки и сувениры — исчезли из официальных магазинов.
Тихо. Без заявлений.

Зато уже появились другие.

Я видел пару футболок.
С их свадебным фото — перечёркнутым красной молнией.
Слово "обманщики" — жирно, по центру.

Интересно, кто на этом зарабатывает?
И кто вообще покупает такое?

— Я пойду уже, Кенмин. Меня зовут... Будем ужинать. Надо хотя бы делать вид, что у нас всё хорошо.

— Раян... — позвал я его тихо, пока он не отключился. — Отец не писал?

— Нет.

Коротко. Резко.
Я знал, как много для него это значило.
Отец был для Раяна не просто родителем. Он был... всем. Признание отца — его якорь. Его опора.

— Может, позже?

— А может, и никогда, — ответил он глухо. — Ладно... я пошёл.

— Я люблю тебя, пёсик. И скучаю, — прошептал я.

— И я тебя, Кенмин. Всё будет хорошо. Верь мне. И жди.

— Да. Конечно...

Он всегда так говорил в конце наших разговоров.
"Всё будет хорошо. Жди."
Я не знал, кого он в этот момент пытался убедить — меня или самого себя.

Но я старался верить.
И ждал.
Я ждал его каждую минуту. Каждую.

Закончится суд. Утихнет волна ненависти.
И он приедет.
Пока он не может — должен быть там.
Как сам объяснял мне: если он уедет сейчас, его назовут не только предателем, но и трусом.
А Мириам — сбежавшей стервой.

Так что они пока появляются на публике.
Кивают, улыбаются.
Делают вид, что держатся.

Хотя я знал — они держатся из последних сил.

Я открыл трансляцию пресс-конференции, о которой говорил Раян. Быстро нашёл запись — на тайском. Включил авто-перевод. Кривой, корявый, но общий смысл я уловил.
В зале — толпа. Вспышки камер. Мириам и Раян сидят за одним столом, оба в чёрном. Он первым поднял голову и заговорил, глядя прямо в камеру:

— Мы хотим извиниться перед всеми, кто в нас верил. Перед теми, кто был рядом, кто радовался за нас, кто считал нас идеальной парой. Нам жаль, что мы не оправдали ваших ожиданий.
Но...
Мы больше не любим друг друга.
И оставаться в браке просто ради образа — значит жить в обмане. Перед вами. Перед собой. Перед нашими семьями.

Он перевёл взгляд на Мириам. Она молча кивнула, и он продолжил, тише:

— Иногда честность — это самое трудное, что можно выбрать. Но мы решили быть честными.

Мириам наклонилась к микрофону, голос её был ровным, но в нём чувствовалась боль:

— Мы знаем, как это выглядит со стороны.
Мы знаем, сколько вы вложили в нашу историю. Но брак — это не сериал. Не сказка.
Когда любовь уходит, остаётся только долг.
А на одном долге — можно существовать, но нельзя жить. Мы друзья с детства. Наш брак был сознательным выбором — зрелым, политическим, правильным. Но теперь правильное — это отпустить. Мы расстаёмся не из-за скандала. Мы расстаёмся, чтобы сохранить друг друга. Пусть и в другой форме.

На пару секунд в зале воцарилась тишина. Не полная — камеры всё щёлкали, кто-то кашлянул, но вопросы начались почти сразу.
Не было вежливости, ни такта. Только голод до крови.

— А правда, что у вас, Мириам, роман с конюхом?

— Это из-за того, что вы не могли иметь детей?

— Это не вы подали на развод, а вас вынудили?

И ещё, и ещё. Один голос перекрывал другой.
Их никто не хотел слышать.
Их никто не хотел понять.

Они не хотели взрослого, честного разговора.

Им нужен был скандал.

Я выключил видео. Встал. Подошёл к окну.
— Раян... держись... пожалуйста.
Я не мог ему помочь. Не мог обнять его, как думал — раньше.
И с каждой минутой всё больше чувствовал, будто я его предал.
Кинул на амбразуру.
Он — борется за свободу. Но свободу же со мной.
А я... я сижу в тепле, в тишине, в уюте своего ранчо.
Свобода ведь должна быть вместе, не поодиночке. Не так.

Но я не мог приехать...
Я послал ему смс: «Люблю».
Мелочь. Но мелочи — всё, что мне осталось.
Он потом отругает. Скажет: «Никаких смс».
Ладно, удалит, если надо...

....

Прошла ещё неделя. День суда.
Он мне не звонил, но шла прямая трансляция. Против моей воли — я включил. Я должен был увидеть.

Суд был закрытым, но журналисты, как стервятники, караулили снаружи.

Их привезли в чёрной машине с охраной. Раян вышел первым, за ним — Мириам. У подножия лестницы стояла толпа. Люди кричали, полиция и охрана держали живой коридор, но не могли сдержать всё.
Я видел, как кто-то метнул что-то. Раян едва успел увернуться. Один из охранников закрыл его собой.

Крики не стихали:
— Урод!
— Изменница!
— Обманщики!
— Позор семьи!
— Предатели!

Эти слова я уже знал наизусть, даже на тайском. Повторялись в каждом комментарии.

Раян шёл с опущенной головой, рядом — Мириам. Они не держались за руки, но были рядом. Вместе.
Я не мог дышать. Моё сердце болело, а руки тряслись.

Если эти люди узнают обо мне...
Если они узнают, что Раян гей...
Что тогда будет?

За ними из машины вышли Хью, Софи и Кириан, потом родители Мириам.
Отец Раяна не приехал.

Охраны у родственников было меньше. Кто-то метнул бутылку — стеклянную. Она ударила Софи в висок.
Я вскрикнул вслух, как будто боль передалась через экран.
Хью сразу закрыл сестру собой и закричал что-то в сторону толпы, лицо его было красным от гнева.

Раян, который уже был у входа, обернулся и рванул к ним, но охрана не дала — остановили, увели. Это было опасно.
Софи пыталась улыбнуться, кровь текла по щеке. Я видел, как она говорила "всё нормально", но ей не верили.

Полиция, суета, вспышки. Кто кидал? Камера скользнула вниз. На асфальте лежала бутылка.
На этикетке — чёрным маркером:

"Сестра предателя — сука."

Мои пальцы дрожали. Я прижал руку к губам. Слёзы вырвались прежде, чем я успел сдержаться.
Ненависть.
Та же, что я видел на экране.
Прости, Раян.
Прости, что тебе приходится через это проходить.
Прости, что это из-за меня.

Прибыла скорая. Софи увезли. Хью поехал с ней. Остальные — Кириан и родители Мириам — вошли в здание суда.

Что там происходило — я не знал. Заседание было закрытым. Камеры не пускали, но снаружи всё равно стояли журналисты.
Я выключил видео. Не мог больше.

Я глубоко вдохнул.
Скоро это закончится.
Скоро он приедет.
Я обниму его, согрею.
От боли, от злости, от холода.

И больше никогда не отпущу.
Мой пёсик.
Мой.