ОКСЭР

Раян

Любой дворец внушает страх.
Даже если ты бывал здесь десятки раз — на приёмах, церемониях, даже детских праздниках.
Он всё равно давит.

Давит высотой потолков.
Холодом мрамора.
Позолотой.
Тенями предков на портретах.
И пронзительной тишиной, от которой будто закладывает уши.

Сегодня — особенно.
Сегодня я пришёл не как «Его Светлость», не как Мом Чао, не как племянник правящей династии.
Сегодня я пришёл как человек, который собирается разрушить одну из самых древних и священных традиций.

Мы поднимались по лестнице, вытертой до зеркального блеска.
Мимо шелковых стен, мимо молчаливых слуг, которые расступались с безупречным поклоном.
Меня вёл служитель — в ту часть дворца, где не дают советов, а выносят приговоры.

Не к королю — он сейчас в Европе.
Но и не нужен.
Здесь есть Государственный совет, есть Канцлер, и есть Чао Фа  — брат короля, официально уполномоченный действовать от имени монарха в его отсутствие.

Зал был высоким. Холодным. Зеркала, золото, колонны.
И в центре — длинный резной стол.
За ним сидели пятеро. Все — в мундирах, с орденами и лентами.
В позе тех, кто не сомневается в своей власти.

Во главе — Чао Фа Прави. Не улыбался. Не кивал. Просто смотрел.
Как судья, уже знающий, свой приговор .

Двери открылись. Служитель громко, почти с театральной интонацией, объявил:

— Мом Чао Раян Киттисири Чулалак Махидол, Его Светлость.

Я вошёл.
В джинсах и простой рубашке.

Не потому, что не знал, как следует одеваться. А потому что мне не дали переодеться.
Это было уже первое предупреждение. Первый удар по достоинству.
Напоминание: знай своё место.

Но я всё равно держался прямо. Не сутулился. Не опускал взгляд.

Поклонился — по всем правилам этикета.
Они ответили так же — не вставая. Вежливо. Официально. Холодно.

В центре зала стоял стул.
Один.
Деревянный, простой. С прямой спинкой.
Не кресло. Не подушка, как в зале аудиенций.

Просто стул.
Слишком прямой, слишком жёсткий. Слишком точный символ того, что меня ждёт.

Я знал, что он для меня.
Подошёл. Сел.
И стал ждать.

Я молчал.
Я не имел права заговорить первым.

Канцлер — сухой, костлявый, с узкими губами и голосом, в котором звенел металл — откашлялся и заговорил.
На тайском. С примесью архаичных, давно вышедших из употребления слов.
Не случайно.
Так говорят не для точности. Так говорят, чтобы напомнить: кто ты — и кто они.

— Мом Чао Раян Киттисири Чулалак Махидол,— произнёс он, подчёркивая каждую букву моего титула, словно пробуя его на вкус. — Нам стало известно, что вы и ваша законная супруга, Мом Лук Тхеп Мириам, подали заявление на развод.

Он поднял бумагу.
Я узнал её сразу. Наше заявление. Оригинал. Не копия.

Я кивнул.

— Да, — коротко ответил.

Вопрос — ответ. Пока никто не просит объяснений — не объясняйся.

Члены совета переглянулись.
Нахмурились.
Кажется, они ждали другой реакции. Оправданий, мольбы, робкого отступления.
Но я сидел спокойно.
И ждал.
Ждал, когда начнётся атака.

— Вы хотите развестись? — спросил мужчина справа, чуть наклонившись вперёд. — Расторгнуть брак, благословлённый Его Величеством?

— Да, — ответил я. Сухо. Чётко. Без колебаний.

Они переглянулись. Лица посерели. Хмурые, недовольные. Как будто кто-то нарушил неписаный закон.

— Почему? — наконец заговорил Чао Фа Прави. Голос у него был низкий, ровный. Почти усталый. — Почему вы решили на это пойти?

— Потому что мы не любим друг друга. Потому что не можем жить вместе. Это обоюдное, осознанное решение. Мы приняли его с полной ответственностью. Я прошу вас уважать этот выбор.

Я сложил руки на груди и поклонился — как положено.
Смиренно.
Так было нужно. Это была игра по их правилам.
Я должен был показать: я признаю их власть. Я не бросаю вызов — я прошу позволения.

— Мы не принимаем это, — тут же отрезал канцлер. — Мы не можем допустить развода внутри королевской семьи. Такого не было. И не будет.

— Я понимаю ваше возмущение, — произнёс я спокойно. Ровно, без надрыва.

Почему-то я уже почти не боялся. Больше переживал у отца. Больше волновался у нотариуса. А здесь... стало почти легко.
Наверное, за эту неделю я свыкся с мыслью. Врос в неё. Она стала частью меня.

— Но это — наше решение. И мы пойдём до конца. Прошу вас принять его.

Я снова поклонился. Опустил взгляд. Уперся в пол, как будто мог найти в этом мраморе опору.

Совет начал перешёптываться, кто-то качал головой, кто-то раздражённо поправлял мундир.
Канцлер резко встал, обошёл стол и подошёл ближе. Я поднял голову.

— Что за цирк вы устроили, молодой человек? — его голос был низкий, почти рычащий. — Ваше решение? Вы не передумаете? Вы забыли, кто вы? Вы забыли, что это за брак?

— Это брак двух людей, которые ошиблись в своём выборе. И которые хотят всё исправить, пока не поздно.

— Нет, — процедил он сквозь зубы.

Все остальные за столом синхронно кивнули.

— Это не просто союз двух людей. Это союз двух семей. Это корона. Это имидж. Это репутация. И, давайте уж честно — это деньги. Не будем делать вид, что они тут ни при чём.

— Я приношу свои извинения. Но ни корона, ни репутация, ни имидж — не живут с нами под одной крышей. Они не знают, как мы несчастны. Это обоюдное решение. И все риски и последствия мы возьмём на себя.

— А расходы? А ненависть народа? А потеря лица для всей династии? Тоже возьмёте? — вспылил один из членов совета. Другой рядом попытался его успокоить, но гул в зале только нарастал.

Канцлер поднял руку, призывая к тишине.

— Не стоит кричать, — сухо сказал он. — Мы взрослые люди. Нам просто нужно выяснить, почему. И объяснить Мом Чао Раяну, что он на самом деле делает. Мне кажется, он пока этого не понимает.

Он хмыкнул, заложил руки за спину и начал медленно ходить по залу. Все ждали. Я — тоже.

— Кхун Раян, — произнёс он, мягко, почти ласково, — вы ведь знаете нашу историю. Историю династии. Историю вашей крови.

— Да, — я нахмурился, не сразу понимая, куда он ведёт.

Он кивнул и продолжил, уже громче:

— Наш род восходит к XIII веку, когда сама история ещё не знала слова "современность". Когда в Европе возводили первые готические шпили, в Японии ещё не родилась эпоха сёгунов, а Америка даже не была на картах — здесь, на этой земле, уже правил король. Уже звучал голос трона.
Мы пережили войны, заговоры, перевороты, падения династий и подъёмы новых. Но одно оставалось неизменным: корона — выше человека. Долг — выше желания. Честь — выше любви.

Сотни лет наш род не позволял себе поддаться слабости. Не потому что не чувствовал, а потому что выбирал — страну, народ, династию.

Мы были не людьми — а символами. И вот вы — хотите стать человеком.

Не каждый из нас — наследник. Но каждый — лицо династии. Не каждый носит корону, но каждый носит её тень. И всякий, кто носит это имя, — обязан. Словом, честью, поведением.
Потому что личное — меньше фамилии. Желание — меньше долга. Любовь — меньше истории.

— Вы называете это свободой. А я — изменой.

Слово «измена» ударило, как пощечина. Я любил свою страну. Я не был предателем. Но в тот момент — я почувствовал себя именно им.  Как будто что-то внутри меня надломилось. Как будто я действительно не имел права. Словно совершил не поступок, а ошибку.

Но он не дал мне додумать. Смотря прямо в глаза — он добил меня:

— Вы говорите — "мы не любим друг друга". А я вам скажу: ваш прапрадед жену свою вообще впервые увидел в храме. Вы думаете, он имел выбор? Он женился потому что так было нужно. Потому что так велел трон. И остался с ней до конца жизни. Потому что так поступают мужчины, которым доверено нести роду имя. Не себе — роду. Не любовь — обязанность.

Он прошёл к столу, взял папку. Бумаги.

— Вы не просто хотите развестись. Вы хотите отказаться от титула. От имени. От места в истории. Знаете, почему все мы, кто пришли до вас, удержались? Потому что мы ставили династию выше боли. Выше личного.

Он поднял глаза.

— Потому что мы понимали: монархия — не про счастье.  Монархия — про выживание. Про долг. Про то, чтобы через сто лет кто-то открыл книгу и прочитал: "и тогда — они не сломались". А вы... Вы не просто ломаетесь. Вы сами разбираете основание, кирпич за кирпичом, надеясь, что крыша ещё постоит.

Я сжал кулаки.
Не потому что хотел возразить — а потому что каждое его слово било точно в цель.
Это была правда. Но не вся. И, главное — уже не моя.

Я выдохнул.
Собрал остатки храбрости, что ещё держались во мне. И наконец — нашёл в себе силы ответить.

— Я понимаю всё это, — сказал я спокойно. — Я вырос в этих стенах, слышал эти речи с детства. Именно поэтому... я и ухожу. Не в знак презрения. А в знак уважения. Потому что не хочу тащить за собой титул, если не готов. Потому что знаю — кто достоин, кто сможет. Это не я. Я отказываюсь от титула. От имени. Добровольно. Осознанно. Без злости.

Развод с Мириам — не конец династии. Он — конец фарса. Я не хочу стать легендой. Не стремлюсь в учебники. И уж точно никто через сто лет не вспомнит, кто такой был кхун Раян. И это — нормально.

— Как благородно, — процедил канцлер с лёгкой издёвкой. — Отдаёте титул более достойному. Неужели? Или просто боитесь последствий для вашего... любовника?

Вот тогда — я испугался. Они перешли от высокопарных речей на личное. Они знали.

Отец был прав.

Канцлер торжественно посмотрел мне в глаза. Его лицо было ледяным.

— А вы думали, это можно было скрыть? Ваши поездки под видом прогулок, переодевания в конюха... Мы следим за вами. В целях вашей безопасности. И безопасности короны.
Вы были осторожны — ни одной фотографии, ни одного скандала, даже близко. И мы закрывали на это глаза. У каждого свои... хм.. слабости. Но теперь — пора открыть.

Он подошёл ближе. На стол легла новая папка.

— Кто он там у вас? Сын бывшего премьер-министра? Губернатора? Отличный выбор. Особенно для того, кто собирается опозорить свою династию.

Он усмехнулся. А я — заставил себя молчать.
Не вспылить. Не сорваться. Не дать им удовольствие увидеть, как я ломаюсь.

— Он гражданин Кореи, — ровно сказал я. — Вы ничего не сможете с ним сделать.

— Почему же? — спокойно произнёс канцлер. — Есть статья. Уголовная. Про разглашение конфиденциальной информации, связанную с королевской семьей. Мы подадим в суд. Суд его не посадит, конечно. Но репутацию разрушит. И ему. И его семье.

— Его отец в отставке. У матери сильная поддержка. Они справятся.

— Утешайте свою совесть этим. Если бы вы в это верили — не стали бы отказываться от титула. Вы и сами знаете: в глубине души — это не поможет.

И я понял.
Теперь началось настоящее.
Угрозы.

Раньше они пытались "вразумить". Через историю, долг, мораль, честь.
Но нет.

Сила — проще. Быстрее.
Сила — это их язык.
Сила и страх.

Я сжал кулаки. Опустил голову, потом снова поднял. Решил попробовать ещё раз. Мягко. По-хорошему.

— Я знаю о рисках. О скандале. Но если нас поддержит корона... если родители не промолчат, если вы просто позволите нам уйти —всё  это можно пережить. Мы минимизируем удар. Минимизируем ненависть.

— Ха, — хмыкнул кто-то из-за стола. — Вы обманывали всех слишком долго.

— И вы отлично на этом заработали, — я смотрел прямо в глаза канцлеру. —
На каждом интервью. На каждом приёме. На всех этих фотосессиях с фальшивыми улыбками. Сколько миллионов принесла вам наша отравленная сказка? Вы это потеряете.
Но ведь можно всё подать иначе. Мягко. Без скандала. Вы умеете это делать.

— Убытки, — спокойно вставил мужчина в очках, казначей. — У вас контракт на пять лет. Развод — это нарушение. Придётся выплатить все неустойки. По закону.

Он говорил, будто читает ценник.

— Но ведь дело не только в деньгах, — продолжил он, уже с раздражением. —
Ваша проблема, кхун Раян, как и всей вашей "современной" молодёжи — вы не понимаете: репутация и честь — бесценны.

— Вот поэтому... — я сделал паузу, проглотил горечи, — Позвольте мне сохранить остатки этой чести. И уйти. Я исчезну. Уеду из страны. Всё тихо.

— Сбежите? — хмыкнул канцлер. — Спрячетесь в Европе? Или в Сеуле? А ваш отец? Он лишится поддержки. Ваш брат — потеряет место. И, если уж на то пошло... мы не уверены, стоит ли такой семье вообще сохранять титулы.

Он сделал шаг ближе. Голос был всё так же ровен — но слова били.

— Ваше поместье? Ваша недвижимость? Всё это принадлежит короне. Вы — её часть. Не больше. Не меньше. Почитайте законы.

Пауза. Мои ладони вспотели. Плечи напряглись.

За это? За это я был готов отдать свою жизнь? Свою судьбу? Свою любовь?

Но он ещё не закончил.

—  Ваш дипломатический паспорт. Вы знаете, как легко его аннулировать? И второй паспорт — британский, кажется? Удивитесь, как быстро он станет недействительным.

— Вы не посмеете, — выдохнул я. — У нас — правовое государство.

— А я действую по закону. Вы — угрожаете короне. Этого достаточно.

Он резко сменил тему:

— А ваша команда? Конюшня? Сколько у вас было побед... Что с ними будет, если вас отстранят от международных стартов?

Это было подло. Низко. Удар под дых. Меня начало трясти.

Я это знал.
Знал, что юридически мы не совсем владельцы всего. Поместья, бизнес — всё это лишь подарено, делегировано, разрешено.
По желанию — могут отобрать. Или закрыть.

Но команда...
Мои лошади. Мои люди.
Часть уже оформлена на меня. По всем бумагам. Но они могли — если не забрать, то запретить.
Аннулировать лицензии. Заблокировать участие. И всё рухнет.

Как раньше, когда король мог указом забрать любое имение — так и сейчас. Просто не называют это указом.

У нас всё ещё оставалось многое. Я хотел бороться. Хотел доказать, что мы имеем право быть собой.

И именно в этот момент он добавил:

— Вам никто это не простит. Вы не получите поддержку короля. Вы не получите снисхождения Совета. Народ вас возненавидит — за ложь, за предательство, за лицемерие. За ваши же улыбки.

Он говорил тихо, чётко, будто резал скальпелем.

— Лишение титула и привилегий покажется вам шуткой —по сравнению с той ненавистью, которая обрушится на вас. Травля. Пресса. Общественное презрение.

— Вы хотите этого для себя? Для вашей семьи?

Он наклонился чуть вперёд.

— Ваш брат и сестра учатся в Оксфорде. Вы думаете, они закончат? Вы правда думаете, что фотографии вашего... как там его... Ли Кёнмина — не попадут в сеть?

Пауза.

— Женевские снимки уже в системе. Как и ваш список пересечений границ. Мы знаем всё.

Меня трясло.

Я понял.

Мы не выиграем — по-честному. Я не выиграю.
Мы не убежим — втроём.
Не спрячемся — ни в Европе, ни на краю света.
Слишком много рисков. Слишком много тех, кто пострадает.

Мои братья.
Моя сестра.
Мой любимый. Его семья. Семья Мириам.

Я встал.

Я был выше его.
Но не подошёл.
Просто выпрямился.

И в этот момент понял: если они угрожают — значит, они боятся.

Боятся репутационных потерь.
Боятся шума.
Боятся, что окажутся под светом прожектора — не как символ власти, а как ошибка системы.

Уже идут разговоры — тихие, осторожные, но всё громче: что монархия устарела.
Что живёт на деньги налогоплательщиков. Что питается роскошью, закрытыми бюджетами и мифами о «долге».

Что всё это — не гордость, а фантастически дорогая драма.

И этот скандал — наш развод, наш конфликт, наш публичный разрыв — он станет идеальной иллюстрацией, подпиткой для ропота, для протестных блогов, мемов, заголовков.

Король боится народа. Больше, чем народ боится короля.

И тогда я понял: я могу выиграть.
Ведь по сути...
Что связывает все эти угрозы? Все эти обвинения, страхи, попытки давления?
Я.

Всё началось с меня.
Я — угроза.
А значит... решение тоже должно идти от меня.

Это не была вспышка или порыв.
Я думал об этом в машине, в течении последний семи дней.
Сначала — просто как идею. Потом — как реальность. Я отмахивался, убеждал себя, что есть другой путь.
Но чем дольше говорил с ними тут, тем яснее становилось — его нет.

Это решение меня пугало.
Слишком громкое. Слишком радикальное. Слишком... окончательное.
Но сидеть и ждать, пока они разорвут на части всё, что мне дорого?
Позволить им ломать тех, кого я люблю?
Нет. Нет. Нет.

— Вы хотите сделать из меня Принцессу Диану? —в голосе не было страха. Только металл.

Он фыркнул. Негалантно. Почти зло.

— Это вы сами из себя мученика делаете. Трудно ему, видите ли, в браке жить. Всем нам трудно. Родите наследников — и уезжайте в Европу. Как все.

Как будто меня потом отпустят. Как будто я вообще смогу тогда уйти.

Я посмотрел прямо на него:

— А вы помните, как она закончила? И кем стала?

Он замолчал. Нахмурился.

— Вы к чему?..

Я выдохнул. Медленно. Спокойно. Решение было принято.

— Мы можем поговорить один на один?

— Зачем? Почему?.. — зашумели остальные.

Но канцлер увидел в моих глазах такую решимость, что на мгновение замер, затем поднял руку и кивнул. Остальные члены совета — с раздражением, не скрывая презрения — встали и молча покинули зал.

Мы остались вдвоём.

Я выдохнул, словно впервые за всё это время. Медленно расправил плечи. Улыбнулся — не нагло, но с вызовом:

— Диана была грешницей при жизни... а потом воскресла святой. Повторим?

Примечание автора
Все персонажи, титулы, ситуации и организации в этом тексте — вымышленные.
Однако сюжет вдохновлён реальными случаями разводов в королевских семьях по всему миру.
Прототипом упомянутой «принцессы Дианы» является известная историческая фигура, но в тексте её имя используется метафорически, для отражения общественного давления и символической жертвенности.
К сожалению, попытки королевских особ освободиться от династических союзов редко заканчивались мирно. Кроме Дианы, такие попытки предпринимали и другие — и почти все они привели к потере титулов, привилегий и покою.

⚜ Хотя события романа вымышлены, тайская монархия — одна из старейших в мире, и её корни действительно восходят к XIII веку. Королевская династия Чакри, правящая с 1782 года, уходит вглубь веков, сохраняя преемственность, культуру и особый кодекс чести.
В отличие от многих европейских монархий, тайская сохраняет исключительное уважение и влияние — не только как символ, но и как часть национальной идентичности.
Идея о «чести выше личного» — не преувеличение. Это часть многовековой традиции, в которой корона — не право, а бремя.