ОКСЭР

Раян

8 -11 декабря

Это был вопрос семьи.

Тот самый, о котором мне твердил отец с детства. Важнейший. Основной.
И теперь этот вопрос нужно было обсудить с ним. Лично. Без посредников.

Как только я вернулся из Парижа, узнал, что отец в столице, и сразу попросил о встрече.
У него был свободный четверг первая половина дня.
У нас с Мириам стояла встреча в английском посольстве — мы отменили. Можем себе позволить... Иногда. Под поднятую бровь нашего менеджера.

Когда я приехал домой, я сказал ей:
— Я согласен. Но давай аккуратно. Не так, чтобы сразу сделать всех вокруг нашими врагами.

Она обняла меня. Впервые за полтора года. Не как жена. Как друг.

— Я поговорю с отцом. Он близок к королю. Его поддержка может многое.

Она поморщилась и отстранилась.
— Ты думаешь... он поймёт? Согласится помочь?

— Я не знаю, — выдохнул я. — Но разве ты не считаешь, что родители должны узнать первыми?

Она отошла к бару, плеснула себе виски. Слишком много пьёт. Я замечал это и раньше —
но тогда было не до замечаний. Наши обиды, ссоры, молчания — всё стало между нами бронёй.
Мы чужие. Совсем.

Она сделала глоток и опустилась на диван.

— Я скажу своим, когда уже будут поданы документы, — произнесла она спокойно. — Боюсь, что иначе они помешают. Просто не дадут подать.

Я нахмурился, подошёл ближе, сел рядом.

— Что именно? Тебе тридцать. Они не могут же тебя запереть дома.

— Могут. — Она криво усмехнулась. — Мой отец близок с военными. А они многое могут. Очень многое, Раян.

Она откинулась на спинку дивана, снова сделала глоток, уже не морщась.

— Я не запрещаю тебе говорить со своими, — продолжила она. — Твой отец всегда казался мне... не знаю... более человечным. Когда умерла ваша мать, он не сбежал, не закрылся, а остался с вами. Переживал. Был рядом.

Она поставила стакан на стол и посмотрела на меня:

— Просто... будь осторожен. Не говори всего. Не сразу. Лучше недосказать, чем сказать лишнее. Иначе всё может стать ещё хуже.

Я пообещал быть осторожным.

И теперь, зайдя в наш фамильный дом, сел в гостиной и ждал его. 
Отец был на встрече. Слуга сказал, что он скоро освободится. 

Я нервничал. Сидел, откинувшись в кресле, и нога отбивала ритм по полу. Сжимал пальцы на подлокотнике, потом встал, подошёл к окну — отошёл обратно.
Ходил кругами. Как перед приговором.

Он может быть против.
Он будет против.
Но я ведь не за благословением пришёл. Я пришёл, чтобы объяснить: больше так — нельзя. Всё. Конец.
А если вдруг... 
Если вдруг повезёт — может, он поймёт. Может, даже поддержит.

А потом... потом братья и сёстры.
Хью и Софи сейчас в Англии — им скажу по телефону.
А вот Кириан...

За эти два года мы сблизились. Не стали лучшими друзьями, конечно — но начали созваниваться, видеться. По-настоящему.
Кажется, он за меня переживал. Интересно, как он воспримет новость, которая может затронуть и его?

Поддержит ли он меня? Или пожалеет, что впустил в свою жизнь?

Ему двадцать пять. Он хочет стать п слом в Великобритании.
Мой развод может повлиять. И если повлияет — простит ли он мне?

В горле запершило.
Чувство... вины?
Наверное.
Поглотил его. Оно ещё будет со мной — долго. Всю жизнь. Ещё успею насладиться его мерзким вкусом.

Я достал телефон.

Кёнмин писал утром. Мы теперь переписывались почти каждый день — по его инициативе. Это было условие.
Он не хотел возвращаться в Корею, просился поехать со мной, быть рядом, но я был против.
Я боялся. За него — в первую очередь. 
Это был бы лишний риск. Если кто-то узнает, что я развожусь, а у меня — вот, под боком, любовник...
Меня разорвут. И его тоже. Нет. Пока так лучше. Потом...

Но он писал. А я — отвечал.
«Доброе утро. Как ты? Всё ли в порядке?»

Он знал, что сегодня я встречаюсь с отцом.
Знал — и переживал.
Я тоже.
Я пытался его успокоить. Говорил: «Это мой отец. Всё будет хорошо».

Но любой родитель расстроится, если сын приходит и говорит, что хочет развода.

А мой отец — не совсем обычный.

Я уже открыл чат, начал набирать: Что делаешь? Скучаю...

Когда скрипнула дверь, я обернулся.
Отец вошёл широким, уверенным шагом, улыбаясь. Настроение у него было отличное.
Он всё ещё на пике — шансы попасть в парламент велики. Я смотрел его дебаты на прошлой неделе: он был в форме, даже нас с Мириам упомянул...
Прости, папа. Заранее прости...

— Раян, как ты? — он подошёл, протягивая руку.

Я машинально вытер ладонь о штаны — вспотела от нервов — и пожал его. Он хлопнул меня по плечу, чуть крепче, чем нужно.

— Не ожидал тебя увидеть. Я думал, у тебя сегодня приём в посольстве.

— Ты был свободен — вот я и пришёл. Хотел поговорить, — я попытался улыбнуться, но получилось нечто ближе к гримасе.

Он всмотрелся в меня чуть внимательнее, но только кивнул.

— Что-нибудь выпьешь?

— Нет. Мы могли бы поговорить у тебя в кабинете?

Он нахмурился.

— Почему?

— Поверь, так будет лучше.

Отец странно на меня посмотрел, но всё же кивнул.

Мы зашли в кабинет.
Дверь закрылась за нами — массивная, деревянная, тяжёлая. В детстве у меня не хватало сил, чтобы открыть её самому.
Странная мысль. Ненужная.

Он сел за стол, положив руки на столешницу. 
Это был мой отец. Я его любил. Я его уважал.
И я его боялся. С детства. Его строгость, его слова, его взгляды... Да, потом он стал мягче. Сблизился с нами. 
Но я так и не понял — это было от горя или от искреннего желания узнать своих детей?

— Что случилось, Раян? — спокойно спросил он.

Я не мог начать. Живот сжался. Я облизал губы, сглотнул.

— Отец, ты знаешь, что наш брак с Мириам... он ведь не был построен на любви?

— Да. И что? Вы выглядите сейчас очень счастливыми.

Я поморщился. Внутри всё перевернулось.

— На фотографиях. В шоу. Но ты же видишь нас дома, за семейным столом. Мы с Мириам почти не разговариваем. Молчим. Даже не смотрим друг на друга.

— Потому что вокруг люди. Поговорить можно и дома, — спокойно парировал он.

Ты не понимаешь, куда я клоню? Или просто ведёшь разговор туда, где тебе безопаснее?

— Нет, отец. Не поэтому. Потому что мы с Мириам — чужие.

Он нахмурился, сцепил пальцы в замок, подался вперёд.

— Что значит "чужие"? Вы муж и жена.

— Да... Мы сами согласились на этот брак. Никто нас не заставлял. Но сейчас... спустя два года... мы... — я начал заикаться. Воздуха не хватало. Паника поднималась откуда-то из живота, сдавливала грудную клетку.

Я так боялся его разочаровать. Его гнева.
Боялся настолько, что даже теперь, когда речь шла обо мне, о моей боли — ежедневной, глубокой, изнуряющей, — мне было проще всё спрятать и промолчать, чем сделать этот шаг.

Мириам хотела пойти со мной. Она не боялась бы. 
Но нет. Я должен был сам.
Только вот — рот открывался, а слов не было.

Я тяжело задышал.

Отец нахмурился ещё сильнее.
— Тебе плохо?

Он тут же встал, подошёл к шкафу с напитками, налил мне стакан воды и подал.

— Пей.

Мои руки дрожали, но я всё же сделал глоток.

— Спасибо.

— Ты хочешь говорить дальше? Или тебе нужно отдохнуть? Это мигрень?.. Снова?

— Нет, отец. Всё хорошо, — я сглотнул, зажмурился.

Раян, скажи уже. Не будь трусом. Это же отец. Ну повозмущается. Но не убьёт.

Я опустил глаза, потом снова поднял на него взгляд.

— Отец... мы с Мириам очень несчастны. Мы не любим друг друга. И мы... мы хотим...

Я не успел договорить. Он резко сделал шаг ко мне, перебивая:

— Так, Раян. Что это за разговоры? Что значит — несчастны? Не любите? Что это вообще за слова такие? К чему ты ведёшь?

Его голос — резкий, отрезвляющий. 
Он стоял, опершись на край стола. Я тоже встал. Больше не заламывал руки, хотя они всё ещё подрагивали.

Поставил стакан на стол. Сделал вдох — один глубокий, долгий, как перед прыжком в холодную воду.

— Мы разводимся с Мириам. Не хотим, не планируем, а разводимся. В настоящем времени. Сейчас.

Отец сначала замер. Открыл рот — и тут же закрыл. В глазах что-то мелькнуло — точно не одобрение. Кулаки сжались.

— Что значит «разводитесь»?

— Именно то, что ты услышал. Мы подаём документы. Вместе. Сознательно. Понимая все риски.

Он резко отодвинулся от стола, шагнул ко мне. Его взгляд пылал, кулаки дрожали. Я невольно сжался — сердце сорвалось вниз, в живот. Но он не ударил. Развернулся, подошёл к мини-бару, налил себе чего-то тёмного. Выпил почти залпом.

Бокал с грохотом встал на стол.

— Что за шутки? Ты с ума сошёл?

— Нет, — я выдохнул, глядя прямо на него. — Я схожу с ума в этом браке. Мы не хотим скандала. Не хотим шоу. Мы просто хотим уйти — по-человечески. И я пришёл не за благословением. Я пришёл за поддержкой.

Он налил ещё. Выпил. Посмотрел на меня...
Кажется, пытался сдержаться. А я — не разреветься и не начать извиняться.
Я расстроил отца. Впервые по-настоящему.
И мне было так тяжело, так мерзко, что только одна мысль удерживала на месте:
Кёнмин заслуживает честности.
А я — хоть раз в жизни заслуживаю свободы.

— Ты... — он запнулся, и его глаза потемнели. — Ты хочешь моей поддержки? Поддержки в чём? В глупости? В идиотском поступке? В самоубийстве? В убийстве всей нашей семьи?

Он кричал. Он уже не контролировал себя. 
Но это нормально, Раян. Это злость. Это страх. Это ожидаемо. Не бойся. Не извиняйся. Держись.

— Мы дадим пресс-конференцию. Всё объясним. Примем вину на себя. Извинимся. Пару недель крика — и все забудут.

— Ты что, идиот?! — рявкнул он. — Я думал, мой старший сын хоть немного соображает.
«Извинитесь, и все забудут»... Ты хоть понимаешь, что несёшь? Ты — двоюродный племянник короля! Его Величество лично благословлял ваш союз! Он был на вашей свадьбе! И теперь что? Он благословил брак, который не продержался и двух лет? Как ты думаешь, как это скажется на его репутации? На всей семье? На дворе?

— Отец, я понимаю. Именно поэтому я и говорю — мы уйдём в тень. Я уеду из страны, я...

— Ты... ты... ты только и думаешь о себе! — он резко шагнул ко мне.

Я инстинктивно отшатнулся. Он поднял руку, но не ударил. Пальцы дрогнули... и сжались в кулак.

— Ты не один, Раян! Мы все за тобой. Семья, двор, страна! А ты собираешься опозорить всех — и сбежать? Ты хоть понимаешь, что нас могут лишить титулов?Лишить всего!

— Отец... я не думаю, что до этого дойдёт, — попытался я сказать спокойнее, но голос предательски дрогнул.

— Ты вообще не думаешь! — он заорал. 

Слюна летела, лицо вспыхнуло, глаза налились кровью.

— У тебя появился любовник. Вот почему ты хочешь уйти! Из-за него! Из-за него, да?!

— Нет, — тихо соврал я.

Он не хотел знать правду. Он хотел повод.

— Появился. Точно появился! Ты как она. Ты как она...

Он выплюнул эти слова с таким ядом, что я сразу понял — о ком он.
О маме.
О своей жене.

— Отец, я не бросаю детей — у нас их нет. Поэтому я хочу развестись сейчас, пока не поздно, — сказал я, с трудом удерживая голос.

Он хмыкнул, глаза сжались в щелочки.

— Дети... Их он не бросает. Что мне должно стать легче? — выпалил он. — Твоя мать была шлюхой. У неё был любовник. Она убежала. Умерла. Ты хочешь повторить её судьбу?

Я сжал кулаки. Выдохнул. Боль была не в животе и не в голове — а где‑то глубже, в том самом мальчике внутри меня, который всё ещё надеялся: отец поймёт. Хоть немного по‑человечески.

— Я хочу жить, пока могу, — проговорил я. — Я никогда до конца не понимал мать: она ушла от нас. Может, она тогда не знала, как иначе. Может, если бы вы развелись, она бы не страдала так, не пыталась бы убежать каждый вечер — и тогда она осталась бы жива. Может, во всём была и твоя доля ответственности.

Внезапно он поднял руку — и без паузы ударил меня по щеке. Удар был такой сильный, что будто щёлкнуло в шее. Щёка пылала, мир на долю секунды померк. Я застыл, чувствуя, как горькое тепло растёт по лицу.

— Твоя мать... ваша мать... я повторяюсь, — процедил он сквозь зубы, — была шлюхой. Она спала с моим секретарём. На моём столе. Пока меня не было. А потом сбежала с ним, оставив мне на руках четверых детей и гору дерьма, с которой я должен был разбираться. С позором. С осуждением.

— И ты смеешь говорить, что я виноват? — он выплюнул эти слова. В буквальном смысле.

Я заставил себя не дотрагиваться до горящей щеки. Наоборот — вскинул подбородок выше. Хоть как-то удержать остатки достоинства.

— Отец... ты вырастил нас. Воспитал. Ты всегда твердил о долге, о чести, о том, что мы особенные. Я знал это с детства. Всегда знал. Но сейчас... сейчас я не хочу быть принцем Раяном.

Я сделал паузу. Голос всё ещё дрожал, но уже не от страха — от того, что я наконец решился.

— Я хочу быть просто твоим сыном. Сыном, который задыхается в этом браке. С женой, которая спивается, которая так несчастна, что не может на меня смотреть. И я её понимаю.

— По вам не скажешь. Улыбаетесь вы отлично, — хмыкнул он и отошёл к окну. 

Спина напряжена, плечи подняты, подбородок — как всегда, упрямо вверх. Он всё ещё был зол. В гневе. Но я уже не боялся.

— Нас заставили играть. Да, может, надо было отказаться. Или играть хуже, — я сглотнул, стараясь держать голос ровным. — Но нас к этому готовили с детства. Мы вжились в роль. Слишком глубоко. И поняли, что переграли — когда уже было поздно.

Я сделал шаг к нему, поднял руку, хотел положить её ему на плечо. Но не решился.
Он обернулся. Я рефлекторно отшатнулся. В его взгляде было столько презрения и разочарования, что на миг мне стало по-настоящему холодно.

— Отец... — я всё равно продолжил, тихо, упрямо. — Пока не поздно. Пока у нас нет детей. Пока этот обман не длится десятилетиями... Позволь мне быть просто твоим сыном. Не принцем. Не наследником. Сыном.

— Ты мой сын, — отрезал он. Жёстко. Холодно. Без эмоций — и от этого только больнее. —А значит, ты и есть принц. Наследник. Продолжатель рода. Ты носишь нашу фамилию, хочешь ты этого или нет. Ты мой первенец. Тот, кто должен нести это имя дальше.

— А я не хочу, — сказал я. — Я гей, папа.

Мой голос дрогнул.

— Я не хочу спать с женщиной только ради продолжения рода. Не хочу быть "достойным". Я просто хочу быть собой.

Он молчал. Смотрел, как будто не верил. Или не хотел верить.

— Отец... — тише добавил я, — я не прошу тебя благословить меня. Не прошу понять. Просто не отталкивай. Не ненавидь.

— Ты разрушаешь нашу семью, — выдохнул он. — Поступаешь эгоистично. Безрассудно. А я должен это... понять?

— Мы примем всю вину на себя. Постараемся минимизировать ущерб. Хью и Софи в Англии — им ничего не грозит. Кириан — на хорошем счету у всех, его никто не тронет.

Он хмыкнул. Плечи всё ещё напряжены, в голосе скепсис.

— Ты всё продумал? А продумал ли ты, что наш король не любит, когда его выставляют идиотом? А ты это сделал. Своими шоу. Сувенирами. Всем этим «сказочным союзом» под камеры. Ты решил, что народ вас простит? Да наши люди ненавидят, когда их обманывают. Даже если сами охотно верили.

— Да, — сказал я твёрдо. — Поэтому и прошу твоей поддержки. Если люди увидят, что родители не против — станет легче. Мы скажем: да, была ошибка. Мы расстаёмся друзьями. Всё спокойно. Без грязи.

Он вскинул руку, перебивая:

— Хватит нести чушь. Развод в королевской семье? Такого не было. Хочешь спать с парнями — спи. Но зачем разводиться?

— Потому что я не просто спать хочу. Я хочу жить. И любить. Разводов не было? Отлично. Я буду первым. Возьму на себя эту «честь». Да, будет тяжело. Меня возненавидят. Но не сильнее, чем я уже ненавижу себя сейчас.

Я ткнул пальцем в собственное лицо. Серое. Уставшее. Пустое.

— За первый год брака я похудел на пять килограммов. Я не сплю без снотворного. Я испортил себе желудок. У меня хронический гастрит. Я буквально умираю — медленно, понемногу — а ты цепляешься за слово «долг». За мифическую честь. Как мне ещё тебе доказать, что я не могу больше так жить?..

— Ты просто слабак, — прошипел он. — У всех свои проблемы. А ты... слабый гей, который решил, что его страдания важнее остальных. Мне стыдно за тебя. Все мы терпим. А ты — нет.

— Да, я так решил! — я закричал. Первый раз. Я никогда не кричал на отца. — Это моя жизнь. Твоя карьера? Я надеюсь, она переживёт наш развод. Но если нет... ты выживешь без поста в парламенте. А я — её мужем — могу и не выжить. Просто позволь мне не повторить судьбу мамы...

Он посмотрел на меня. Странно. Долго. Не мигая. И потом...

— Убежать с любовником?

— Разбиться на машине, — ответил я.

Он отвернулся. Его спина сжалась, будто от боли. Плечи поднялись. Молчание повисло над нами. До тех пор, пока он не бросил через плечо:

— Раян, ты ведь помнишь, что существует реальная угроза для твоего любовника?

Я замер.

— У меня его нет...

— Знаю, что есть. Если бы не было — ты бы не осмелился прийти ко мне вот так. Ты всегда был трусливый. Слабый. Раян, которого я знал, не посмел бы взглянуть мне в глаза. Поэтому — кто бы он ни был — я уверен, корона уже знает. Или скоро узнает.

Он обернулся. В голосе — сталь.

— Клевета на королевскую семью интерпретируется по-разному. Например — как угроза браку, заключённому с благословения короля.

Холод медленно прошёлся по моему позвоночнику.

— Ты мне угрожаешь?

Я и правда забыл об этой статье. Я думал о скандалах. О репутации. Но не о сроке. Не о реальном судебном преследовании. 
Кенмин? Нет. Нет. Я не могу...

— Я говорю тебе, что будет. Возвращайся домой. Спите в разных спальнях. Сделайте наследника. Потом живите себе в Европе. Спи с кем хочешь. И мы забудем этот разговор.

— Отец, ты не понял... — начал я, но в груди уже нарастала паника.

Я развернулся и пошёл к двери. Остановился. Не оборачиваясь.
Мне было страшно. Но куда уж страшнее?
Кенмин... Мириам... Я...
Трое человек в ловушке, которая захлопнулась — и кажется, уже никогда не откроется.

— Я всегда был на твоей стороне в истории с мамой, — тихо сказал я. — Но, кажется, я был предвзят. Ей нужно было дать развод. Я уверен — она просила...

— Она получила его, как хотела, — процедил он.

— Ты хочешь, чтобы и я получил его так же?

Он резко обернулся. Нахмурился. А я открыл дверь.

— Отец. Спасибо за всё. Я уважаю тебя. Я тебя люблю. Если когда-нибудь ты передумаешь — скажи. Я буду ждать. Но сам больше не приду. Прощай.

Он не ответил. А я ушёл.

С гордой осанкой спустился по лестнице, сел в машину.
Пристегнулся.
И только тогда выдохнул.

Меня скрутило от боли в животе.
Кенмин...
Я должен вас защитить. Тебя. Мириам. Себя.  Я нашёл в телефоне её номер и набрал.

— Отправляем документы. Сегодня же.

А потом подался вперёд и сказал водителю:

— К зданию суда

Я не позволю им причинить нам вред. Моей семье. Моему любимому.
Я сделаю первый шаг сам.

Сначала cуд, потом нотариус...

И Раян — трусливый, слабый, «маленький песик» — впервые за всю свою жизнь улыбнулся не потому, что надо.
А потому что знал, что делать. 
И сам это выбрал.