ОКСЭР

Раян

Я выскочил из номера и, ничего не видя перед собой, помчался к сегодня. Дышал тяжело, почти задыхаясь — от злости, от гнева, от чего-то жуткого, что поднималось внутри. Он стал голосом моей совести. Моего страха. Моей беспомощности.
Живым укором: ты ничего не можешь. Хотя хочешь.

Мой отель был рядом — всего в паре минут. Я не надел даже куртку, вышел прямо под моросящий дождь. Он капал по щекам, по шее, затекал за ворот — но я не чувствовал холода. Наоборот. Становилось легче. Почти спокойно.

В номере было пусто. Простой номер. Три звезды. Я здесь не принц, я — грум.
Кинул мокрую куртку, швырнул телефон на тумбочку, упал на кровать и застонал.

Как он не понимает? Как он мог вот так — упрекнуть меня?

Почему ему мало того, что я уже даю?
Разве он не знает, чего мне это стоит? Разве не видит, как я рискую, приходя к нему? Убегая из дворца, из камеры, из театра этой жизни?

А Мириам? Разве она не в курсе? Я же говорил — они могут нас уничтожить. Не в метафоре. В буквальном смысле.
Забрать всё.
Лишить титулов, прав.
Закрыть границы.
И тогда... даже этих украденных встреч больше не будет.

Я лежал, смотрел в потолок, чувствовал, как ноет горло, как давит апатия.
И тут — вибрация. Смс.

From: 00235ХХХ (Я не стал его подписывать. Так безопаснее.)

Любимый, ты только хуже делаешь. Давай поговорим. Где ты?

Он не знал, где я остановился. Я не успел сказать ему адрес.
Я не ответил на сообщение. Просто отбросил телефон, спрятал лицо под подушкой.
Хочу спать. Хочу просто исчезнуть.

Апатия накрыла резко. Или, может быть, так было легче — спрятаться.
Я поднялся, открыл чемодан, нащупал флакон. Снотворное.
Обычно я не принимал его, если был с ним. Но всегда возил с собой.
Сегодня — можно. Сегодня — надо.

Проглотил таблетку всухую. Вернулся в кровать.
И сразу провалился в странный, беспокойный сон. Не чёрный — серый, вязкий, мутный. Тревожный.

Я не слышал, как стучали в дверь.
Не услышал, как щёлкнул замок.
Как он вошёл.
Кто дал ему ключи? Когда?

Я почувствовал только — тепло.
Его руки.
Сильные, твёрдые, тёплые. Они сомкнулись на моих плечах, осторожно, но твёрдо.
Я услышал его голос. Шёпот. Но сдержанный, строгий.

— Никогда больше так не делай.
Он выдохнул.
— Сегодня я тебя прощаю. Но больше — никаких истерик. Ни‑ка‑ких.

Я приоткрыл глаза. Он был рядом. Настоящий. Не призрак. Не сон.

Я тут же закрыл их.
Потому что... разве этого недостаточно? Разве не это — уже больше, чем нам было позволено?

***

Мы расстались.
Я вернулся домой.
На этот раз — не под кайфом, не в эйфории, не в предвкушении следующей встречи.
Просто — пусто.

Мы больше не говорили о разводе. Не возвращались к его предложению.
Просто утром молча позавтракали в номере, потом вышли в город — держась за руки, будто нам это разрешено.
А днём он помог мне собрать чемодан.
Когда я уже стоял у двери, он вдруг сказал:

— Раян... не забывай, что я тебя люблю. Что мы женаты. И что ты тоже имеешь право на счастье. Как и Мириам.

— Я счастлив, — буркнул я.
Такая очевидная ложь, что он даже не ответил.

— Мы сможем это пережить. Вместе, — гнул он своё.

А я уже взялся за ручку двери.
Он подошёл. Поцеловал меня. Легко. В губы.
Я ответил. Дотронулся до кольца под футболкой. Холодный металл — прямо к сердцу.

— И всё хорошо закончится? — фыркнул я. — И они будут жить долго и счастливо? Не смеши. Моя сказка — это не «Золушка» и даже не «Белоснежка». Это скорее «Синяя Борода». Сказка, где за запретной дверью — кровь и кости. Я живу в мире, где счастье надо воровать. И прятать. И никому не показывать. Иначе отберут.

— Так что, Кенмин... либо ты со мной. Либо ты лишишь меня даже этого.

Он вздохнул.

— Раян... пожалуйста. Не отказывайся сразу. Поговори с Мириам. Всё не так просто.

Я сжал ручку двери, обернулся резко, почти резко.

— Я как раз знаю, насколько всё непросто. А вот вы — похоже, нет. Пока. Жду тебя в декабре.

И вышел.

Потекли дни.
Интервью, шоу, встречи.
Королевская семья выпустила новую линейку сувениров с нашими лицами — бокалы, пепельницы. Безвкусица полная, но продавалась на ура. Казна пополнялась, и мы имели процент. Тут они не жадничали. Как и с шоу, выступлениями.
Но разве оно того стоило?

Отец был доволен: снова стал публичным, его приглашали на ток-шоу. Он хотел вернуться в политику и почти преуспел.

Снаружи — идиллия.
Внутри — ад.

В нашей квартире в центре Бангкока, недалеко от дворца, или в поместье, где казалось легче — можно было скакать на лошади, слушать гул ветра, вдыхать запах моря...
Но и там — Мириам.

Она перестала со мной разговаривать.
Когда я вернулся и сказал, что не дам развод, что она не понимает, что предлагает, — она сжала кулаки и ответила:

— Я сама тогда подам на развод. Всё приготовлю и подам. Мы можем сделать это вместе — будет меньше скандала, не такой позор. Но если ты предпочитаешь, могу и так. Пройдемся по всем ступенькам позора-с судом и тяжбами.

— Перестань. Что будет с твоей семьёй? А с тем хейтом, что на нас обрушится? Мы обманывали всех два года. Думаешь, нам это простят? Ты готова всё оборвать и уехать?

— Я уже билеты купила, — только и ответила она.

Я выдохнул, заставляя себя не вспылить. Вспомнил, что она — мой друг. Была другом, пока не стала женой.

— Давай для начала просто будем реже появляться на публике. Шоу, интервью — откажемся, сошлёмся на усталость, на самочувствие. Возьмём отпуск. Передышку. Тебе станет легче.

Она глухо рассмеялась. Без радости.

— Нет. Это только сделает хуже.

Я сглотнул. Попробовал с другой стороны:

— Это из-за кхуна Сонукана? Потому что он уволился? Поэтому ты так? Ты хочешь к нему?

— Ты знаешь? — Она подняла одну бровь. Надменно. Почти вызывающе.

— Как и ты знаешь про Кёнмина, — я не стал юлить. Смысл? Конечно, я знал. Они были осторожны, да. Но не невидимы. Их взгляды. Её «я забыла что-то в кабинете» — и потом возвращалась в спальню, красная, со сбитой причёской.

Хотя... Сонукана уже три месяца не было в доме. Видятся ли они теперь — я не знал.

— Он стал просто последней каплей. Я не ухожу к нему. — Она смотрела прямо, не моргая. — Я ухожу от тебя. Вот и всё.

Я выдохнул. Медленно опустился на диван. Сжал лицо ладонями. Постарался не дрожать. Постарался не сказать то, что потом нельзя будет взять назад.

И тогда она сказала:

— Я хочу детей, Раян. Я хочу семью.

— Детей?.. — я замер.

Больная тема.

Сначала мы пытались. Она говорила, что может подождать. Что всё ещё впереди.

Но теперь... теперь я даже представить не мог, чтобы дотронуться до неё. Мне казалось я измению. Не ей, своему мужу.

— Можно попробовать искусственно, — пробормотал я. Неуверенно. Почти неслышно.

Я блефовал. Я не хотел от неё детей. Я вообще не был уверен, что хочу детей. Но...

Надо же наследников.

Ещё один долг. Очередной. Ненавистный. Удушливый. Впаянный в кости, как фамильное проклятие.

Она рассмеялась — коротко, глухо. Потом выругалась вслух. Громко. По-английски, хотя дома мы всегда говорили на тайском.

— Вот так мы и живём, да? Искусственно. Как из пробирки.  Я не хочу от тебя детей, Раян. Не хочу. — Сказала спокойно. Без крика. Почти с жалостью. Как диагноз.

Она ушла и хлопнула дверью.

Больше мы не разговаривали.
На шоу играли, улыбались. Иногда срывались, отвечали резко.
Но всегда потом можно было сослаться на недосып.
И нам верили. Или хотели верить.

Я выживу.
Я справлюсь.
Я твердил это, как мантру. Упрямо, будто заклинание.
Я выживу. Я справлюсь. Я принц, я обязан. Я взрослый.
Я муж, друг, брат, сын, наследник.
Я должен.

Но вот только... больше я не мог заснуть без снотворного. Ни разу.
Вернулись кошмары — с мамой, с её лицом, исчезающим в темноте.
С топотом ног на потолке, с резким светом, с холодными руками, тянущими меня прочь.
Каждую ночь — как будто снова тринадцать. И снова я один.
Мигрени... они возвращались. Уже почти каждую неделю.
Сначала — просто боль. Потом — тошнота, вспышки света перед глазами. Шум, от которого хотелось врезаться лбом в стену.

Но я же справлюсь, правда?

Я же научился — сидеть красиво.
Отвечать красиво.
Молчать красиво.

Ведь меня любят.
Ведь всё хорошо.

И он... он же не бросит меня, правда?
Он же мой. Мой муж. Мы не просто играли в любовь — мы её проживали. Он дышал за меня, а я — вместо него.
Он не уйдёт. Он не сделает больнее.

⸻

06 декабря, Париж

Но в декабре я понял, что не справляюсь.

Я приехал в Париж, как обещал. Не писал ему. Не звал. Не давил.
Я просто... ждал.
Один день. Второй. Один раунд. Второй.
Публика, аплодисменты, моя лошадь вела турнир. А его — нет.

И с каждым пустым часом это начинало походить не просто на опоздание.
Это было как предательство.
Как если бы он перечеркнул всё — нас, клятвы, поцелуи в темноте.
Предательство нас. Не только меня.

На второй вечер я не выдержал.
Я достал телефон.
Я не имел права ему звонить.
Я дал слово — не давить, не тянуть, не ждать.

В Сеуле была ночь, а мне было плевать.
Мне было так больно, так злостно и обидно, что пальцы дрожали, когда я нажимал вызов.
Слишком много раз он говорил, что любит. Что будет поддерживать, помогать. И вот сейчас — когда я один, когда я заранее сказала, что приеду, когда жду, как идиот...

Он — молчит.

Он ответил на пятый гудок. Ровно пять.

— Алло, — его голос был не заспанный. Бодрый.
В Сеуле — три часа ночи. Он не спал?

На фоне — тихий шум. Чьи-то голоса. Какой-то гул, как будто кафе или улица.
Он не дома.

— Где ты? — спросил я первое, что сорвалось с языка.

— Зачем ты звонишь, Раян? — он не ответил. Только этот ровный, уставший голос. И от него внутри стало ещё холоднее.

— Чтобы узнать, почему ты не приехал.

— Я тебе говорил, почему. Я хочу тебя целиком. А не как подарок. Не как награду за выдержку.

— А я хочу мужа, который хотя бы пытается понять, как мне тяжело. Который не давит. Не ставит ультиматумы, — вырвалось у меня почти с рычанием.

— Раян... — устало произнёс он.

И это «Раян», сказанное так, будто ему уже не осталось сил, оказалось хуже любого упрёка.

Я сжал трубку так, что побелели пальцы.

— Пока, Кёнмин. Развлекайся.

И сбросил вызов.

Он не перезвонил.
И я не ждал.
Снова выпил снотворное. Снова провалился в пустой, рваный сон — жалел, что позвонил, и злился, что не смог удержаться.

На следующее утро было ещё хуже.

Голова ныла. Живот скручивало. Снова — первые признаки мигрени. Пока ещё терпимо. Пока не рвёт.

Я приехал на арену. Жокей уже разминался, моя лошадка — фаворитка, скорее всего она и выиграет. Я подошёл к барьеру. Соревнования ещё не начались. Солнце светило, но не грело — уже зима. Прохлада обволакивала, будто кто-то пытался обнять — нежно, но сквозь свитер. Вдохнул поглубже. Свежий воздух немного прочищал голову.

Я справлюсь.
Я справлюсь. И без него. И без неё.
Я уговорю Мириам подождать. Уговорю королевский двор дать нам немного воздуха. Немного тишины. Мы не айдолы. Не актёры. Мы не обязаны жить под софитами.

Всё получится. Всё...

Мой взгляд зацепился за оксэр. Двойной барьер. Тот самый, про который он говорил. Который хотел взять со мной.

Я подошёл ближе, к изгороди манежа. Положил ладони на дерево. Сухая шершавость впилась в кожу. Необработанная древесина, чуть липкая после утреннего тумана. Кажется, заноза. Я дёрнул руку, глянул на ладонь. Да, мелкая, но глубоко. Попытался вытянуть ногтем. Не получилось. Да и плевать.

Не больнее, чем всё остальное.

Развернулся и пошёл в сторону конюшен.

— Тайлор, — сказал я твёрдо. — Я выйду на маршрут вместо тебя.

Он поднял голову от стремян. Замер. Потом медленно выпрямился.

— Вы шутите?

— Нет. Предупреди организаторов: ты снимаешься. Выйдет запасной.

Все в команде переглянулись. В воздухе повисло неловкое молчание. Так просто всадников не меняют — особенно перед стартом. Даже если заявлен резервный, он, как правило, держится на случай травмы или форс-мажора.

— Раян, ты знаешь, что это не просто показательный заезд. Здесь квалификация. Очки. Финансирование. Если ты сядешь — мы рискуем слететь с сезона, — осторожно начал Тайлор. Его голос был ровным, но в глазах читалась тревога. — Это не домашняя тренировка. Тут оксэр на выходе из двойной, сразу после брусьев. Потом водное — и переход в галоп под углом. Даже я всё ещё его учу. А ты не профессиональный наездник.

Я посмотрел на него. Пауза. Он знал, кто я. Я знал, кто я. И кто ему платит.

— Спасибо за заботу. Но я справлюсь.

— Это не про гордость. Это про ответственность.

— Вот именно.

Он ещё секунду смотрел на меня, явно недовольный— потом коротко кивнул. Развернулся и пошёл.

Я вошёл в помещение для персонала, достал из шкафа форму. Чёрная. Плотная ткань, вшитые вставки. Шлем, перчатки, сапоги. Все дорогое, качественное.

Завязал волосы в тугой хвост. Надо бы постричься. Потом.

Когда вышел, у лошади уже стояли трое. Конюх. Тайлор. И один из тренеров.

— Она работала со мной, — сказал жокей, чуть качнув головой. — Но она под тебя подстроится. Просто держи ногу ровно, не дави на правое стремя — у неё чувствительный рот, и она может завалить на правом повороте.

Он не отговаривал, понял это бессмысленно.  Тренер тоже молчал.

— Я её знаю, — тихо ответил я. — Мы много раз выезжали вместе. В поместье.

— Ну да, под контролем. На грунте. А тут... — он не закончил. — Просто не гонись за результатом. Доедь. Покажи, что ты умеешь. Береги себя, ее.

Я кивнул.

Он шагнул назад.

Я подошёл, положил руку ей на шею. Лошадь фыркнула, узнала меня. Слегка наклонила голову, будто кивнула в ответ. Почесал её под чёлкой, осмотрел подпругу.

— Ну что, малышка. Поехали. Ты меня знаешь. Я не хуже Тайлора.

Я сел в седло.

Вдох. Выдох. Всё.

Теперь — только маршрут.

⸻

Я вывел её на старт. Зрители зашумели, но я слышал только храп лошади и стук своего сердца. Манеж был мне знаком — видел его десятки раз, но сейчас всё выглядело иначе. Гораздо больше. Гораздо тише.

Объявили моё имя.

Не титул. Не статус. Просто:
"Мистер Браун . — частный участник, запасной всадник команды."

Я усмехнулся. Даже приятно. Хоть где-то без фамилии и короны. Тут я просто мистер... и я докажу, что и сам могу справится.

****

Кёнмин

Я приехал в Париж вчера вечером. Когда он звонил, я как раз заходил в отель... Мне понадобилось всё мужество, чтобы не броситься к нему, не сказать: я рядом.
Зачем я вообще это сделал? Я же себе пообещал— если он не решится на развод, я всё оборву. Я пытался. Правда. Но так хотелось его увидеть. Вживую. Не на экране.
Два месяца. Мы не виделись два месяца.

В Париже светило солнце, но дул резкий ветер. Сидя в VIP-ложе, я натянул куртку на плечи. Не от холода — от ощущения пустоты.

Объявили его лошадь.
Сам он, скорее всего, в конюшне — следит за ней, за выходом, может быть, помогает персоналу. Или просто смотрит с технической зоны, скрытый от всех.
Я должен был бы спуститься. Поговорить с ним. Сказать хоть что-то.
Но не смог.
Или, наоборот, хотел слишком сильно — вот и остался, уцепившись за тишину, за расстояние, за видимость контроля.

Моя собственная лошадь уже шла в минусах — и, если честно, было плевать.
Я думал только о нём.
О моём принце.

Я никогда не считал его трусом. И не думал, что нам будет легко.

Я знал, как ненавидят тех, кто разводится.
Артисты, айдолы — им стоит лишь ошибиться, оступиться, косо взглянуть — и по ним пройдут катком.
А тут — не просто вспышка гнева в прямом эфире. Тут — сказка, длиной в два года, закончилась.

У нас в стране любой скандал — и тебя сжирают. Живьём. Без соли.
И ненависть не в экранах — она проникает в стены, в лифты, в почтовые ящики. В разговоры соседей. В уши родителей.

Они с Мириам слишком долго играли в любовь.
Такое не прощают. Люди чувствуют себя обманутыми.
И больнее всего — не ложь. Больнее, что у кого-то оказалось больше смелости быть собой, чем у них.

Но если бы я мог быть рядом — не на публике, не под вспышками, а просто...
Когда он вернётся после пресс-конференции, злой, уставший, вымотанный, весь в грязи и сарказме...
Я бы просто выключил экран, заварил чай, обнял. Сжал его руку, чтобы он знал — он не один. Хоть так.

Мне казалось, даже это уже было бы счастьем.

Но я боялся.
Не только за него. За своих.

Отец — только-только начал отмываться от старых скандалов.
Мама — хрупкая. У неё в политике полно врагов, они копают под каждое её слово.
Брат баллотируется на пост генерального директора крупной компании — и любая грязь может стоить ему рейтинга. А ведь даже не наша компания.

Я всё это знал.
Каждый пункт, каждую угрозу, каждый риск.

Но почему Раян должен платить?

Почему мы — должны?

⸻

Я говорил с Тьютором. Он как раз должен был через месяц забрать жеребёнка Стар.
Мальчик. Раян назвал его Espoir — "Надежда". Красивое имя. Нежное.

Я спросил его по телефону:

— К чему нам быть готовыми?

Он помолчал и сказал:

— Будь готов спрятать его очень, очень хорошо. И долго не выпускать. А если серьёзно... Если всё обойдётся только народным хейтом — считай, вам повезло. На них могут подать в суд. За убытки. Могут лишить титулов. А их семьи... могут просто вычеркнуть. Из всего.

Да уж. Перспективы не радужные.

Но, думаю, Мириам тоже всё это понимает. Она же не дура. Значит... ей правда настолько невыносимо в этой золотой клетке?
Настолько — что она готова потерять всё, лишь бы выбраться?

Надо идти. Найти его. Обнять. Просто быть рядом.
Не сидеть тут, не глотать свой страх в одиночестве.
Если я отступлюсь, ему будет ещё тяжелее решиться.
Он прав: я должен поддерживать. А не ставить ультиматумы и сроки.

Я уже поднялся, собирался выйти, когда увидел, как его лошадь выходит на арену.
Но не это меня остановило. Всадник.

Я замер.

Сел обратно, уставился, не дыша.
Это был он. Раян.
Он сам.

Что он делает в седле? Он теперь жокей? Что за бред?
Или — акт отчаяния?

Я наклонился вперёд, сжал перекладину перед собой.
Ветер усилился, солнце исчезло за тучами.
Серость заволокла всё вокруг — или это страх затмил мне глаза?
Всё стало плоским, глухим, чёрно-белым. Как в фильме без звука.

Он ехал красиво.

Первое препятствие — водный барьер — легко, почти играючи.
Дальше — рысь, короткий галоп. Первый высокий барьер. Потом второй.
Каждое движение — точное, выверенное, сильное.
Я перестал бояться. Просто смотрел. Не мигая.
Молча, восхищённо, с болью в груди.

В душе мелькнуло:

Это мой муж. Какой он талантливый всадник... Какой сильный.

Он взял очередной поворот. Разогнался.
Впереди — двойной барьер. Оксэр.
Тот самый. Тот, о котором мы говорили тогда.
Я мечтал взять его с ним. Вдвоём. Вместе.
Как символ.
Как знак.
Как прыжок веры — через боль, страх, запреты.
Как символ нашей израненной любви.

А теперь он там — один.

Оксэр — коварный, трудный. Даже опытные жокеи берут его с риском.
Живот сжался в ледяной ком. Я подался вперёд, не моргая.

— Раян, ну же... давай... ты сможешь...

Он начал разгон. Прильнул к шее лошади, выровнялся.
Метр. Ещё один.
Полетели.

Я сам привстал. Замер. Сердце, кажется, остановилось.
Он летел красиво. Правильно. Надежно. Почти... почти...
Но...

Лошадь задела вторую перекладину.
Копытом.
Запнулась.

И приземлилась с рывком.

Прыжок не засчитан. Барьер не взят.
Я выдохнул. Не от страха — от разочарования.
Он был так близко.

На арене раздался глухой, раздражённый звук — а он выругался.
Я видел по движению губ.
Слепо, зло повёл лошадь к выходу.

Я тут же поднялся. Поспешил вниз.

Он уже отдавал поводья конюху. Всё ещё злился.
Даже не на провал — на себя. На всё.
Я понял сразу: это стоило им подиума.

Он развернулся и пошёл к раздевалке. Быстро. Не глядя по сторонам.
Я догнал его у входа.
Он не заметил меня — был слишком в себе.

Я не стал окликать. Просто коснулся его плеча.

— Какого...?! — он резко обернулся, готовый выругаться, но, увидев меня, осёкся.

Удивление. Радость. И — снова раздражение.

— Я думал, ты не приехал, — бросил он.

— Я... и не приехал, — выдохнул я. — Но не удержался.

Я открыл дверь. Впустил его внутрь, в раздевалку. Закрыл за собой на щеколду.

— Я не хочу с тобой говорить, Кёнмин, — устало буркнул он, расстёгивая куртку, пытаясь снять каску.

Пальцы дрожали. Не получалось.

Я подошёл. Молча. Остановил его. И помог.

— Ты был великолепен, — выдохнул я.

— Я проиграл. — Он резко снял каску, бросил её на скамью. — Если бы ехал Тайлор, он бы справился. Оксэр он хорошо берет. А я всё испортил.

Он метался по раздевалке — расстёгивал куртку, стягивал перчатки, что‑то ронял, ругался сквозь зубы. Я поймал его за локоть.

— Раян, ты почти перелетел. Лошадь задела перекладину — это всё.

— Потому что она меня плохо знает. — Голос дрогнул. — Я не должен был садиться. Но я хотел доказать, что хоть что‑то умею. Что я не только умею улыбаться на камеру. Что я смогу...

Он опустил голову.

— А я — неудачник. Трус.

Я сжал его плечи. И резко притянул к себе. Он уткнулся лицом мне в шею. Сначала весь — как камень. Руки по швам, ни единого движения. Я просто держал его, гладил спину, не торопя.

— Раян... мой пёсик, мой любимый. Я с тобой. — шёпотом.

Он сжался сильнее. Я почувствовал, как его дыхание стало неровным. Сначала думал — оттолкнёт, как обычно. Но потом он затрясся, и я понял — он плачет.

Я молчал. Гладил его волосы. Просто держал. Держал так, как держат того, кто выгорает на ходу.

— Я тоже хочу развода, Кёнмин... — прошептал он хрипло. — Я тоже хочу.

— Я знаю. — Я гладил его затылок. — Я знаю.

— Но я так боюсь. Я такой трус.

— Раян, любимый... позволь мне помочь тебе. Хотя бы так. Хотя бы обнимать.

Он не ответил. Но его руки поднялись. Осторожно, как будто боялся обжечься. И обняли меня за талию.

Я вдохнул запах его волос — перемешанный с потом, с запахом коня и кожаного седла. И впервые за много месяцев — а может, с самого начала — лучик надежды коснулся моего сердца. Он не прогнал меня.

Тучи страха не рассеялись, но стали чуть‑чуть светлее.