ОКСЭР

Кёнмин

Я повёл его к нашей конюшне. Там был Мэтью, и мой жокей. Я выругался сквозь зубы и повёл Райана дальше.
Он шёл молча, послушно, с лёгкой улыбкой на губах.
Мы зашли в коридор трибун и поднялись наверх, к моему ложу. Оно оказалось закрыто.

— Чёрт... — выругался я.

Райан засмеялся.

— Мы можем поговорить и тут, — улыбнулся он. — Нас никто не увидет.

— Нет. Стой, — шикнул я. — Я сейчас возьму ключи. Ты же не исчезнешь?

Райан покачал головой.

— Они подождут меня.

— Вот и отлично. Стой, не двигайся.

Я сжал его руку сильнее, будто боялся, что он растворится, как сон. Но мне надо было найти эти чертовы ключи, я слишком хотел остаться с ним наедине. Я проверил, не было ли рядом никого, чмокнул его в щёку — и убежал.

Я быстро нашёл администратора арены. Он даже не понял, зачем мне понадобились ключи. На ходу я выдумал, что забыл там телефон. Он уже собирался идти со мной, чтобы помочь его искать, но я так на него посмотрел — и выхватил ключи из его рук. Он остался с открытым ртом у себя в кабинете.

— Верну быстро, — бросил я и понёсся обратно.

Перепрыгивал через ступеньки, сердце колотилось в груди.
Страх нарастал: а вдруг его уже нет?
Поворот, тёмный коридор с кучей дверей... Вот нужная. Я едва не споткнулся.
Его не было возле двери.

Он ушёл? Как он мог?

Я сжал кулаки. Поднялось тошнотворное напряжение.
— Раян... — выдохнул я. — Как ты мог уйти...

И вдруг дверь открылась. Я застонал, и ускорил шаг.

— Пришла уборщица и открыла дверь, — как ни в чём не бывало произнёс Раян, улыбаясь.

А я уже не соображал.

Я схватил его — почти втолкнул внутрь, захлопнул за собой дверь. Прижал к стене. Тёмный угол ложи сжимался вокруг нас, словно пытаясь спрятать. Видно ли нас с арены — плевать. Я не думал. Я чувствовал.

Я обнял его. Он — меня. Его руки сжали мою талию. Мои — его. Он уткнулся носом мне в шею, я — в его. Дышал им. Лошадьми. Сеном. Кожей. Им самим.

Боже, как же он пах....

Я вдыхал жадно, будто в последний раз. А может так и было... сколько у нас уже раз было, в последний раз?
Не плачь, Кёнмин. Не сейчас.
Ты не имеешь права плакать, уговаривал себя.

Но руки дрожали. И ноги. И что-то в груди... щемило.

Он поднял голову. Смотрел.
В его глазах — вся усталость мира.

Он провёл ладонью по моему лицу. Осторожно, как по тонкому стеклу. Я поймал его руку, прижал к губам. Поцеловал пальцы. Запястье. Он улыбался. Грустно.

Сломано. Но с любовью.

Я взял его лицо в ладони. Гладил скулы, подбородок. Дотронулся до губ. Его дыхание обжигало мои пальцы.

Я наклонился. Замер.

— Я могу тебя поцеловать? — выдохнул я.
Голос сорвался.

Почему-то стало страшно. Он ведь женат. Он мог сказать «нет».

Но он едва заметно кивнул.

— Зачем ты спрашиваешь, любимый?

И наши губы встретились.
Сначала осторожно. Нежно. Почти не касаясь.
Поцелуй был как прикосновение памяти — дрожащий, растерянный. Я боялся. Он — тоже. Ничего не слушалось. Мы оба дышали слишком часто, слишком хрипло.

Мы остановились — на миг — и засмеялись, неловко, как дети.

— Мы разучились целоваться? — спросил я, уткнувшись лбом в его лоб.

— Последний человек, которого я целовал по-настоящему... это ты. Год назад.

— А жена? — хмыкнул я, не удержавшись.

— Я же сказал — по-настоящему, — сразу парировал он. — Так что да. Разучился.

— А я и жену не целовал, — пошутил я и сжал его подбородок, мягко, с улыбкой. — Тогда... давай учиться заново. Вместе.

Я приоткрыл его рот.
И поцеловал снова.

На этот раз — по-взрослому.
Глубоко. Жадно.
С языком, с дыханием, которое исчезло где-то между нашими телами. Оно стало общим, перемешанным. Я не знал, где кончается он, и начинается я.

Раян застонал в поцелуй.
Не громко — так, будто сам не ожидал этого от себя.

Я поймал его стон, проглотил, впитал. Наши тела уже знали друг друга. Руки скользнули под его футболку — я чувствовал его кожу, гладкую, теплую, дрожащую. Его пальцы были у меня на талии. А потом ниже. Он сжал мои ягодицы, и я выгнулся к нему всем телом.

— Чёрт... — прошептал он.

Мы терлись друг о друга, медленно, будто танцуя — ширинки натянулись, члены стали горячими, болезненно чуткими. Я чувствовал его возбуждение. Он — моё. Каждый миллиметр. Каждый вдох.

Я спустился с его губ на шею.
Поцеловал туда, где бился пульс — быстро, нервно.
Потом — ниже. Ключица, голая, гладкая. Я провёл языком по её линии. Он закинул голову назад, приоткрыл губы, выдохнул.
Открылся. Позволил.

Я прикусил кожу — осторожно, но с намерением. Он вздрогнул, выгнулся, его спина дугой прижалась к стене. Я чувствовал, как его сердце стучит под кожей.

— Если мы не остановимся, я тебя трахну прямо тут, — хрипло прошептал я, стиснув зубы.

— Сделай мне одолжение, муж... — ответил он, не открывая глаз.

Я рассмеялся. Напряжение между нами стало пульсирующим. Воздух — горячим, как будто нас окутало пламя.

— Так нельзя... Здесь ничего нет... А я не в силах сдерживаться.

Он чуть отстранился — ровно настолько, чтобы дать мне доступ к шее. Закинул голову назад, грудь подалась вперёд. Его рука уже была между моих ног. Пальцы скользнули по ширинке, сжимая меня через ткань.

— Тогда... нам надо остановиться. Сейчас же...

Но никто не остановился.

Его пальцы быстро и уверенно расстёгивали мои штаны. Я сдёргивал с него его.
Скоро оба члена оказались снаружи — горячие, твёрдые, пульсирующие.
Я сжал их вместе в одной ладони, провёл от основания до головок.
Он застонал, уткнулся в мою шею и укусил за мочку уха. Не сильно, но так, что по телу побежали мурашки.

— Кёнмин... мой муж... — выдохнул он с надрывом. — Так нельзя... Если нас застукают...

— Аааа... — сорвался с него стон, когда я провёл пальцем по головке его члена.
Другой рукой я облизал палец, скользнул между его ягодиц, нашёл вход...
Он был тугим, горячим, сжавшимся от возбуждения.

— Подожди... стой... — но его голос предал его сам. Он стонал, выгибался, бормотал моё имя. — Кёнмин... мой любимый...

Он положил ладонь на мою руку, направил её глубже... и толкнул в себя палец сам.
Я надавил чуть сильнее, на простату, и заработал рукой активнее.

Он сжался. Резко.
— Аааа... ч-черт... — Он судорожно вдохнул, и в следующее мгновение кончил — струя спермы ударила в наши ладони, горячая, вязкая, липкая.

Он тяжело дышал, дрожал, а потом вдруг хрипло прошептал:

— В меня...
Он посмотрел мне в глаза.
— Ты должен кончить в меня.

Он резко сдёрнул штаны до колен, схватил мой член — мокрый от его спермы — и провёл по нему ладонью.

Я застонал, пошатнулся.

— Пожалуйста... я больше не могу... — прошептал он, и развернулся, подставляя себя.

Я прижал его к стене. Его руки — на бетоне. Его спина — выгнута, ягодицы приподняты.
Я склонился над ним, расстёгивая остатки одежды.
Попытался подготовить его — влажно, быстро, поспешно. Этого было мало. Недостаточно.
Но он не жаловался.
Он хотел.
Он сам подался назад, прося без слов.

Я направил член.
Он вошёл не до конца — туго, горячо, тесно. Он застонал. Я — тоже.
Я начал двигаться. Медленно. Один толчок. Второй. И всё.

Я уткнулся в его спину, укусил сквозь футболку за плечо — и кончил.
С силой, резко. С шумным выдохом, с дрожью по всему телу.
В него.
Туда, где был мой дом.

Я не знаю, как хрупкая структура трибуны нас выдержала...

Я прижал его к себе, с трудом подвинул кресло вглубь, в тень, подальше от открытого барьера, и опустился в него. Он — на меня. Мокрый, пахнущий сексом, потом... нами.

Мы замолчали.

Он прижался ко мне всем телом — будто боялся, что я исчезну. Или он сам.
Я чувствовал, как дрожит его спина, как его дыхание медленно выравнивается.
Он прятал лицо у меня на груди, вжимался, цеплялся.

— Кёнмин... — тихо прошептал он. — Это неправильно... Мы же говорили, что не хотим быть любовниками. Что это не про нас...

— А мы разве любовники? — выдохнул я, всё ещё не веря, что он здесь, что он со мной. Я гладил его спину, медленно, мягко, словно укачивал. — Мы просто... случайно встретились. И всё.

— Да... — выдохнул он, почти беззвучно.

Мы снова замолчали.
Но молчание не было пустым. Оно пульсировало между нами, как вторая кожа.

Я боялся сказать хоть одно слово.
Боялся, что стоит мне вымолвить хоть что-то — он исчезнет.
Испарится.
И тогда я пойму, что это была иллюзия. Что это был сон.

Что мне только приснился этот секс. Этот поцелуй. Этот взгляд.
И станет невыносимо. Или... наоборот — станет легче? Я не знал.

Поэтому просто крепче прижал его к себе. Поцеловал во влажный лоб.
Провёл пальцами по его коротким волосам.
Всё ещё коротким.
Но даже такими — любимым. Моим. Вдохнул его запах — солёный, живой, знакомый. Прикрыл глаза.

— Я надеялся тебя увидеть... — наконец прошептал он, едва слышно, как будто боялся, что слова нарушат хрупкое равновесие. — И боялся.

— Ага... Расскажи, — пробормотал я, не отпуская его. — Ты знал, что я тут буду? — добавил, уже тише, почти шёпотом, губами касаясь его виска.

— Я знал, что твоя лошадь будет, — он улыбнулся, немного виновато, чуть растерянно. — А вот насчёт тебя... я не был уверен. Но надеялся.

— А что это вообще за маскарад с грумом? — хмыкнул я, чуть отстраняясь, чтобы посмотреть ему в лицо. — Честно, Раян, ты должен был стать актёром. У тебя явная страсть к переодеваниям.

Он рассмеялся и шутливо толкнул меня в грудь. Я с притворным возмущением застонал, хватаясь за место удара.

— А как мне ещё было выбраться? — ответил он, приподняв бровь. — Хозяин такой перспективной лошадки сразу бы привлёк внимание. Твоё же привлек. Ты же за ней и пришёл в нашу конюшню? Я тебя видел с Мэтью, но не мог подойти.

— Нет, — фыркнул я. — Я просто заблудился.

Он звонко рассмеялся, откидывая голову назад.

— Кёнмин... ты до сих пор не умеешь ориентироваться в пространстве?

— Наоборот, — ухмыльнулся я, придвигаясь ближе. — Я отлично ориентируюсь. Просто мой внутренний компас настроен не на север и юг, а на одного вредного, упрямого, но очень милого песика.

Он снова улыбнулся — немного смущённо, но искренне. И уткнулся носом мне в шею, как будто хотел спрятаться. Я обнял его крепче.

— Ага, рассказывай, — он ткнулся носом мне в грудь, вдохнул мой запах. — Просто ты теряешься, как ребёнок. Всегда.

— Ладно, ладно... — я поцеловал его в макушку. — Так откуда эта лошадь? И что за спектакль?

— Я купил пару новых лошадок на имя матери. Официально — владелец мистер Браун. — Он хмыкнул. — И вывожу их под новым гербом, чтобы никто не узнал. Они тренируются с остальными... Но всё это — из-за шумихи вокруг меня и Мириам.

Я скрипнул зубами. Я знал о чем он.

— Я видел чашки с вашими мордами на Амазоне, — процедил я. — Чуть не купил одну.

Он удивлённо приподнял бровь.

— Зачем?

— Чтобы стереть её лицо. И наклеить своё, — я усмехнулся, горько. — Просто видел. Вот и вспомнил.

Он не ответил сразу. Только тяжело выдохнул, а потом покачал головой.

— С этой "шумихой" я уже не живу... я выживаю. — Он говорил негромко, но каждое слово будто резало воздух. — Везде камеры, журналисты, фонари в лицо.

Он поднял на меня взгляд, усталый, беззащитный:

— Ты не представляешь... Нас буквально вытащили на сцену. Мы не просто "красивая пара", мы — дипломаты, куклы. Представители короны. Сегодня вечером — рейс в Испанию, переговора о передаче прав на строительство отелей в Таиланде.

Он нервно провёл рукой по волосам, будто хотел стереть с себя весь этот глянец.

— Кажется, всё, что мы с ней делаем — это улыбаемся и сидим на ток-шоу. Но это не так... — он положил голову мне на плечо, и его голос стал тише. — Корона из нас сделала чуть ли не своих послов.

Я крепче обнял его, пальцы машинально гладили спину сквозь ткань куртки. Сглотнул, почувствовал ком в горле. Хотел что-то сказать — не смог.

— Так ты поэтому прячешься? — выдохнул я.

— Я так живу. — Он поднял глаза, и в них мелькнула почти ярость. — Ты не понимаешь... За этот чёртов год — вот там, в конюшне, среди навоза и лошадиного дерьма — я впервые был по-настоящему счастлив. Потому что был один. Потому что был собой. Кто ж знал... что наш фальшивый брак вызовет такой идиотский ажиотаж.

Он отстранился, но не полностью. Смотрел в мои глаза, будто искал в них спасение. Слёзы стояли на самом краю, но он упорно не плакал.

— А вы думали, поженитесь — и будете жить каждый своей жизнью? — выдавил я, чувствуя, как что-то сжимает грудь.

Я тогда это слышал только от Мириам. От него — только слова о долге, о необходимости. А теперь его собственные слова. Это была их тюрьма? Даже без меня — как стражника?

— Да, — тихо, почти беззвучно вымолвил он. — Мы ошибались. Я себе не принадлежу теперь ещё больше, чем раньше. Но так... как "грум Раян", хоть жокей и конюх знают, кто я, — я могу дышать. Здесь, в Европе, меня не узнают обычные люди. Но репортёры... репортёры могут быть везде. Я видел парочку сегодня. Ты тоже?

Я молча кивнул и поцеловал его в висок.

Мы замолчали.

Я боялся спрашивать. О его жизни без меня. О ней. О тех обязанностях, что я видел на экране — улыбки, интервью, светская вежливость. Всё это была ложь. Картинка. Я знал это.
И, может, потому не хотел знать правду. Боялся, что она окажется ещё хуже. Что станет больно — за него, за нас.
Боялся узнать, как они живут. Спят ли в одной постели. И что будет потом.

Он обнял меня, и я вдруг особенно остро почувствовал, как сильно он похудел.
Его тело, всегда сильное, крепкое, теперь казалось хрупким, будто пустым внутри.
Я обнял его за талию, провёл рукой по спине — под пальцами почти одни кости.

— Мне пора, — наконец прошептал он.

Прошло сколько? Час? Меньше? Бесконечность?

Я кивнул. Не стал уговаривать, не стал держать. Я и так получил слишком много. В моём состоянии — это был почти глоток живой воды.

— Ты летишь в Испанию? — спросил я, когда он встал, поправляя одежду.

— Да. Самолёт ночью. А ты?

— После завтра. Завтра ещё скачки. С Молнией. Потом — домой.

Он снова кивнул. Я тоже встал и помог ему привести себя в порядок. Мы медленно, долго поправляли футболки, заправляли рубашку, застёгивали пиджак.

Всё было уже в порядке — но мы просто не хотели расставаться. Ещё. Опять.

— Кёнмин... — выдохнул он наконец. — Давай пообещаем друг другу, что не будем искать встречи?

— Но если вдруг увидим друг друга — не уйдём, — закончил я за него.

Он кивнул.

Поцелуй...
Не прощальный. Мы уже прощались. Не раз. Не впервые. И, возможно, не в последний.

— Раян, — я поцеловал его в лоб, — я согласен на всё, только если ты начнёшь хоть немного есть. Ты слишком худой. Мне такие не нравятся. У тебя даже мышцы спали.

Он нахмурился.

— Это что сейчас было?

— Забота. — Я пожал плечами и без стеснения приподнял его футболку.
Рёбра торчали. Живот впал. Он стал почти прозрачным. — Я отказываюсь спать со скелетом.

— Ну и не надо. Этот скелет сам отказывается. — Он вздёрнул подбородок.

Я застонал.

— Раян. Песик. Просто ешь хотя бы два раза в день. Пожалуйста.

Он прищурился, но не ответил. Развернулся. Хотел уйти... но я поймал его за локоть. Прижал к себе. В последний раз.

— Обещаю... не искать встречи, — прошептал я ему в ухо. — Но и не мешать ей случиться.

— Что? — он не понял.

Я не стал объяснять. Просто поцеловал. Сильно. Глубоко. Даже, кажется, укусил за губу.

— Я люблю тебя, мой муж.

— А я тебя, — ответил он. Почти шёпотом.

Он выдохнул... и ушёл.
Дверь закрылась.

Я опустился в кресло.
Он снова ушёл.
А я... снова остался один.

***

Мы выполнили обещание.
Почти... Ну, с натяжкой.
Мы не договаривались о встречах, мы не искали друг друга, но...
В течение следующих четырёх месяцев мы виделись трижды подряд.
Прага. Берлин. Лондон.
Каждый раз — соревнования. Я хитрил. Возможно, он тоже.
Смотрел, какие лошади заявлены, выискивал след. Его лошадь. Его жокей. Его.

И приезжал.
Три раза он тоже был там. Простой грум. Молчаливый.
До безумия красивый.
Тихий.
Мой.

В Лондоне он даже остался на ночь. Улетел только утром.
Секс, поцелуи, нежность. Минимум слов.
Мы почти не говорили о себе. О нас.
Только о скачках. Лошадях. Книгах. Фильмах.
Я боялся услышать то, что и так знал: он несчастен.
Он тонкий, ранимый до предела.
А я...
Я зависим.

Я знал, что мы делаем неправильно. Знал, что завтра он улетит — к ней.
Но когда он стонал моё имя... Я забывал своё.
Я хотел, чтобы он снова принадлежал мне. Хотя бы телом.
Раз уж не может — жизнью.

Между этими встречами мы не жили.
Мы ждали.
Не настоящее, не будущее — только ожидание. Где-то посередине между надеждой и ломкой.

Я не сразу это понял. Не сразу осознал, что не зря мы тогда сказали: «Не будем любовниками».

Потому что это — сжигает.
Не сами встречи, а всё между ними. Ожидание. Надежда. И потом — боль.

После каждой встречи я ходил в аду. День. Другой. Неделю.
И снова мечтал о новой. Проверял списки лошадей. Маршруты. Подмечал намёки.

В феврале я увидел знакомое имя. Его лошадь была заявлена на этапе в Ницце.
Я тут же купил билеты. Уже мысленно собирал чемодан: куртка для ветра, ботинки для брусчатки...
Соревнования как раз за неделю до моего дня рождения. Тридцать лет. Разве не идеальный подарок — просто увидеть его ещё раз?

А потом — новость.
Королевская чета  отправляется с официальным визитом в Токио. В те же даты.
Я чуть не разбил этот чёртов телефон.
Я был зол.
Написался.
Подрался с каким-то мудаком в баре. Наорал на брата — просто за то, что позвонил мне.

Через пару дней — отпустило. Стал ждать марта.

И в марте он был.
В Вене.
Мы были вместе два дня. Два дня воздуха. Два дня, в которых я снова его любил — без остановки.
И он меня.

Этого хватило на месяц.

Потом — всё по кругу. Я стал раздражительным. Нетерпеливым.
Мне нужен был он.
Моя доза. Мой вдох. Мой укол под кожу.
Кайф. Ожидание. Ломка.
И снова доза.

И каждый раз я хотел больше.

Я стал выискивать его в расписаниях, обводить даты в календаре.
Проверять списки заявок. Часами.
Читать между строк. Смотреть его интервью. Даже её — одну Мириам — слушал запоем.
Фантом, а не человек.
Другой.
Не я.

Отец ругался. Мама злилась. Брат вообще сказал, что мне пора к врачу.
Они не знали про Раяна.
Но видели меня. Злого. Отстранённого.
Живущего не здесь, не сейчас.
В какой-то своей, запертой клетке, где за окном — лишь одно: ждать.

Иногда мы виделись — и не трахались. Это было слишком больно.

Как тогда, в Лондоне. Он приехал. Я — тоже. Но у него сразу после соревнования — отъезд.
Его кто-то задержал, меня — журналист. Я чуть не сорвался, но сдержался. Прикусил язык.

Мы увидели друг друга только взглядом.

Он садился в фургон. Я давал интервью.
Он посмотрел на меня.
Медленно достал цепочку и поцеловал кольцо.
Наше кольцо.

Знак: «Я тебя люблю».

Я и так знал. Но я хотел его.
Трахать.
Не только любить.

Я был зол. Снова сорвался. Снова напился. А потом — замер и замолчал.
И ждал. Опять.

Почти год.
В июле, на его двадцать восьмой день рождения, я, как всегда, отправил ему комиксы.
Через неделю мы встретились — на салоне в Токио.
После секса лежали в номере и вслух их читали. Всю ночь.
Он снова начал отращивать волосы, немного поправился.
Стал не таким худым, не таким прозрачным, как раньше.
Он оживал.
А я — умирал.
Потому что мне этого было мало. Я хотел ещё.

Но понял это только в августе. На нашу годовщину.

Снова был конкурс в Женеве.
Не самый престижный, не этап Кубка мира — почти домашний турнир. Небольшой, камерный. Но достаточно официальный, чтобы там можно было появиться.
Я подал заявку. Нашёл повод. Повод был неважен. Главное — он мог быть там.

Я не просто надеялся.
Я знал: он следит.
Как и я.
Мы всегда следили друг за другом — молча, тихо, как будто случайно.

Я выложил фото в инстаграм — с рекламой турнира и подписью в виде сердечка.
Глупо, да. Но это было не для кого-то. Это было для него.
Намёк. Почти признание.
Я приехал.
Оделся красиво, двигался с этой своей лёгкой небрежностью в движениях. Был счастлив от момент, от будущей встречи.
Его лошадь добавили в список в последний момент. Я знал. Я чувствовал: он увидел пост, он понял.

Когда всё закончилось — мне уже было всё равно, выиграл я или нет.
Я просто хотел его обнять.
Поцеловать своего мужа во вторую годовщину нашей свадьбы.

С улыбкой зашёл в конюшню его команды.
Там, в тени, грум чистил лошадь. Я подошёл, с хищной усмешкой, и чуть приоткрыл калитку.

— Ну что, мой хороший, готов выполнить супружеский долг? — пробормотал я, уже шагнув внутрь...

И замер.

Грум поднял голову. И я ещё до этого понял — это не он.
Не Раян.

— Где он? — выдавил я зло, голос сел.

— Вы о мистере Брауне?

Так он себя называл.

— Да, — рявкнул я.

— Его нет. Я вместо него.

— Он не приехал?

— Нет.

Я сжал кулаки, развернулся, вылетел из конюшни, как бешеный. Меня колотило.
Я не просто злился — я бешенствовал.

Достал телефон.
Я не писал ему всё это время.
Последнее сообщение было год назад.
Номер до сих пор не записан.
Без имени.

И всё равно я написал: "Бля, ты где. У нас годовщина, а ты не приехал."

Это было грубо. Несправедливо. Но я всё равно отправил смс. Ответ не пришёл.

Я матерился, шёл по улице, не разбирая дороги.
Я так ждал. Так хотел.
Я — идиот, которому одному всё это надо.

Вечером пошёл в бар.
Гей-бар.
Напился.
И впервые за два года сорвался. Позволил какому-то парню отсосать мне в туалете.
Без чувств. Почти без желания. Как будто это был не я.

И именно в тот момент, когда я кончил ему в рот, пришло сообщение.

«Извини, любимый. Не смог, мне назначили срочную встречу. С годовщиной тебя...»

Меня вывернуло. Я толкнул парня, застегнул ширинку.
Выбежал из туалета, даже не оглядываясь.
Прибежал в отель.
Упал на кровать.
Я ненавидел себя.
Ненавидел его.
Ненавидел нас.

И понял: так дальше нельзя.

В сентябре я не поехал на выставку.
Не знал, был ли он там.
Надеялся, что был. Что ему так же было больно, как и мне.
И одновременно надеялся, что нет.
Но в октябре, проклиная всё вокруг, я всё-таки собрался.
Собрал себя из осколков.
Собрал чемодан.

— Последний раз, — повторял я себе. — Последний.
Не потому что я не любил. А потому что больше не мог.
Я не хочу быть любовником. Не хочу быть таким любовником. Нет. Нет.

Я проверил — его лошадь будет на турнире. Купил билет. Забронировал гостиницу. Решил, что всё — уже не отступлю.

И именно в тот вечер, за день до вылета, раздался звонок в дверь.

Я открыл — и на пороге стояла Мириам.
Принцесса Мириам.
Без охраны. Без анонса. Одна.