ОКСЭР

Слова автора:

Меня часто спрашивают, плачу ли я, когда пишу.
Не всегда.
Но в этот раз слёзы текли сами.
Не от боли.
От счастья. От любви.

Интересно... Так бывает в жизни? Или только у нас — на страницах книг?
Спасибо, что были с ними в этот день.

And I would give it all for you.
I'd leave the light, the crown, the throne —
to fall asleep beside your soul."

«И я отдал бы всё ради тебя.
Оставил бы свет, корону, трон —
лишь бы заснуть рядом с твоей душой.»
— Джейсон Роберт Браун, «I'd Give It All for You»

Напишите мне — вы почувствовали, как бьётся их сердце?

Раян

Пять дней спустя..., 30 августа

Почему я согласился?

О чём я вообще думал? Что заставило меня сказать ему «да»? Желание угодить? Эгоизм? Или просто моя душа — слабая, безвольная — не смогла отказать своему господину хотя бы в этот раз?

Я не знаю. Может, всё вместе.
А может, просто любовь.
Может, просто он. Его глаза. Его голос. Его ладонь, держащая мою.

Мы всё обсудили тем утром, после бара.

Я проснулся с тяжёлой головой в его номере отеля — разбитый, но такой счастливый. Потому что моя больная голова лежала на его груди.
Мы занимались любовью — лениво, вяло, бесконечно долго. Со смехом, с шутками, с тихими поцелуями.
Без спешки, без боли.
Как будто у нас было время. Как будто всё хорошо.

Потом мы позавтракали прямо в номере, и, когда я уже собирался уходить, он спросил.
Просто задал вопрос.
Лёгкость исчезла сразу.
Как будто всё сжалось.

Моя первая реакция была — нет.
Как я могу согласиться на такое? Он забыл, что меня ждёт через четыре недели?

Он тяжело вздохнул и попросил:
— Только не перебивай. Не взрывайся. Не злись. Просто послушай.

Я сдерживался. Я слушал.

— Ты же знаешь, что такое оксэр? — спросил он.
— Конечно знаю, — буркнул я раздражённо. — Наши жокеи тренируют этот прыжок. Я сам умею брать этот барьер.
— Тогда ты прекрасно понимаешь, как в нём важно доверие. Понимание между лошадью и всадником.  Как важно чувствовать. Не бояться.
— Да, но...
— Я хочу прыгнуть с тобой, — сказал он. — Перепрыгнуть это препятствие. Вместе. И не скинуть последнюю палку. Не упасть. Не поранить лошадь.

Он продолжал объяснять. Спокойно, неторопливо. А я слушал и чувствовал, как внутри что-то меняется. Давит. Сжимает.

Он просил слишком много. И одновременно — предлагал ещё больше.

Это уже не было разговором о долге.
Не о семье.
Не об обязанностях. Не о наследниках.
Это был разговор о нас.

Мне не за что было спрятаться. Ни за титулы, ни за традиции. Мне нужно было самому принять решение. Со всеми своими страхами. Сомнениями. Ответственностью.

Я задал пару вопросов. Он отвечал. Улыбаясь. Терпеливо. Спокойно.
А я всё равно качал головой.

— Нет, Кёнмин. Ты просишь невозможного. Не для меня — для себя. Как я могу согласиться на это? Это же будет по-настоящему. Для меня. Для тебя. Не игра. Не спектакль. Если бы ты хотел спектакль — не нужно было бы спрашивать.

— Песик... мой милый песик, — прошептал он, прижимая меня к себе.
Я уже был полностью одет, собирался уходить.
— Я не принял это решение за пять минут. Я думал вчера целый день.

— Целый день? — переспросил я резко. Не на него — на себя. На то, что он вообще ставит меня перед этим выбором. — Ты собираешься сделать шаг на всю жизнь, а думал... день?

— Мне хватило, — пожал он плечами. — Считай вчера пять часов. А до этого — два месяца.

Я нахмурился, покачал головой. Он поцеловал меня в лоб. И мы замолчали. Просто сидели в обнимку, каждый со своими мыслями.

— Сколько ты будешь думать? — наконец спросил он.

— Я не знаю, стоит ли вообще думать... Ты просишь меня взять ответственность. За твою жизнь. За твои возможные сожаления. За твои будущие разочарования. Как я могу?.. — начал я, но он не дал мне договорить.

Он поцеловал меня.

— Если они появятся — я скажу тебе. Но для этого мне нужно будет разлюбить тебя. А это пока невозможно.

Я нахмурился. Но не возразил. Попросил время. Только время. Не звонить. Не приходить.

⸻

А теперь, пять дней спустя, я стою перед ним на коленях.
Не в нашей спальне.
Не голый.
Не просящий.

И это не игра.

Я, Раян Киттисири Чулалак Махидол, стою на коленях перед ним — и улыбаюсь.

Я счастлив.
Я напуган.
Я любим.

Я — настоящий.

***

Кёнмин

Мы выбрали маленький храм, затерянный в зелени, всего в часе езды от Бангкока.

Никто не знал. Ни братья, ни сестра, ни даже Мириам — а она всегда знала всё. Мы решили не рисковать и не говорить. Только попросили её прикрыть Раяна на день. На одни сутки.

Я буду ей должен. Снова. И очень много.
Не знаю, что она попросит взамен, но уверен: однажды она постучит в мою дверь. И я помогу — что бы это ни было.

⸻

Храм был тихим, простым, старым.
Он стоял среди деревьев, обвитый ветвями, будто сам вырос из земли.
Посвящён богине Пхра Мэй Посоп, покровительнице плодородия, женского начала и семейной жизни. Здесь молились не за власть, не за деньги — за дом, за ребёнка, за любовь, которая остаётся.

Красные тканые платки развевались на бамбуковых шестах у входа. Пахло ладаном и расплавленным воском. На алтаре — свечи, цветы, чаши с дарами. Всё скромно, но с такой теплотой, что сердце замирало.

В храме жило всего трое монахов. Один из них, самый пожилой, в праздничной жёлтой накидке, сидел перед нами на полу. Он вёл церемонию с величественной, неторопливой плавностью — как будто время остановилось.

Я не понимал ни слова. Только слышал, как Раян шепчет мне перевод на ухо — не всё, не дословно, а только смысл. Только когда успевал... когда не дрожал. Когда монах делал паузы, а мы — вдох.

Справа от меня сидел Тьютор. Я пригласил его сам. Он был нашей связующей нитью, нашим купидоном. Он не пытался сдерживать слёзы — и правильно.
Со стороны Раяна — был Марк. Он не плакал. Сидел хмурый, упрямо уставившись в пол, бурча себе под нос что-то на тайском. Наверное, снова считал нас идиотами. Как будто я сам этого не знал.

Мы поклонились трижды: Будде, Дхарме, Сангхе.
Потом — друг другу.
После этого развернулись и сели лицом к лицу.

⸻

Раян...

Разве это не преступление — быть таким красивым? И разве нельзя на законодательном уровне запретить так любить?
Моё сердце сейчас разрывалось.

Он был в традиционном свадебном наряде аристократа: глубокий, благородный красный шёлк, расшитый вручную золотыми узорами — по краям чонг кребен, по борту сабая. На груди — изящная брошь с камнем, в цвет семейного герба. Пояс из резного золота, на плечах — лёгкая накидка с узором мифических птиц.

На запястьях — тонкие браслеты с резьбой, на пальцах — кольца. Волосы собраны в низкий пучок, по вискам спадают тонкие заплетённые пряди, украшенные цветами франжипани и лотоса.
Кожа сияет от лёгкой пудры, губы чуть подкрашены, глаза тонко обведены каялом. Это — не косметика, это часть обряда. Но даже зная это, я не смог сдержать себя, когда увидел его пол часа до церемонии.

Я тогда замер. Открыл рот.

— Слюни текут, — усмехнулся он, поднимая подбородок с нарочито гордым видом.

— Ты слишком красив, — прошептал я, подходя ближе и беря его за руку.

— Ты тоже, — ответил он, и, убедившись, что нас видят только Тьютор и Марк, быстро поцеловал меня в щёку.

— Вы в священном месте, — буркнул Марк. — Ещё чуть-чуть — и вы нарушите не только статью о клевете на королевскую семью, но и о святотатстве.

— Не бурчи, Марк, — засмеялся Раян, широко улыбаясь. — А то и тебя поцелую. Будешь соучастником.

— Никого ты не будешь целовать, кроме меня, — нарочно хмыкнул я с показной угрозой.

— Я могу поцеловать, — весело сказал Тьютор и послал Марку воздушный поцелуй.

Тот бросил на него убийственный взгляд и отступил, пробормотав себе под нос, что мы все сумасшедшие.

Я тоже был в традиционном наряде. Но без золота, без вышивки, без лишнего блеска. Просто тёмно-синий шёлк, прямые линии, традиционный крой. Всё внимание — ему. И пусть так.

Потом началась церемония.
И сейчас я сидел напротив него.

Слушал тихий шёпот монаха, ничего не понимая — но всё чувствуя.
Смысл. Теплоту. Важность.
Это не было театром. Это было по-настоящему.
Для нас.

Я вспомнил, как тогда, у меня в номере, он спросил:

— Как я могу клясться тебе в верности перед Буддой... если через четыре недели мне придётся её нарушить?

Это был один из самых трудных вопросов.
Для него. Для меня.
Я тогда взял его ладони в свои, долго молчал, а потом тихо ответил:

— Это просто выбор. Выбор судьбы. Быть с ней — твой путь, предначертанный до нас.
Но сердце... сердце останется со мной. Карма — не только в поступках, но в намерении.
А если в следующей жизни мы встретимся снова — может, ты будешь бедняком, а я — просто жокеем. И мы будем счастливы. Вместе.

— Я не хочу ждать следующую жизнь, — прошептал он, глядя в сторону.

— Тогда будь со мной в этой. Пусть это будет не на бумаге... но будет настоящим. Не фамилия — но клятва сердца. Не форма — а суть.

Он тогда не ответил. Просто попросил время.

Я дал ему его.

Но в этот раз... я знал: если он скажет «нет», это будет не пауза — это будет конец.

Не говорил это вслух, не давил. Я хотел, чтобы его выбор был свободным. Не из страха меня потерять. А из желания быть.

⸻

И вот теперь — я смотрю на него.
Он тянет ко мне руки.
В ладонях — тонкая, алая нить.

Он завязывает её на моём запястье. Я — на его.

Красная нить судьбы. Та, что соединяет сердца, даже если тела разделены.
Та, что не порвётся, даже если мир скажет «нельзя».
Та, что — карма, обет, путь.

Мы замираем. Смотрим друг на друга.

И в этот момент — нет больше будущего.
Нет страха.
Нет внешнего мира.

Только тишина.
И мы.
Двое.
Одна нить. Одна клятва.

— Я люблю тебя, Кёнмин, — он говорил первым. — Я люблю тебя в этой жизни... и в следующей. И, наверное, любил в прошлой. Иначе как объяснить, что моё сердце вспыхнуло, едва я увидел тебя тогда, на Принце? Оно ведь узнало тебя. Вспомнило нашу любовь. Я буду беречь её, как смогу. Я буду твоим. В мыслях. В сердце.

Он сглотнул. Я тихо вытер слёзы с его щёк. Мои текли тоже.

— Я не смогу быть с тобой каждое утро. Не смогу встречать каждый вечер, целовать, спорить, мириться, рассказывать, как прошёл день... Но я буду ждать. Я буду любить.
Потому что боль — не вечна. А любовь течёт, как вода: омывает камни, обходит препятствия. Так и мы — течём.Чтобы когда-нибудь соединиться. В реке. В море. В океане.

Я кивнул. Поцеловал его, едва сдерживая дрожь. Теперь — моя очередь.

— Я люблю тебя, Раян. Мой песик. Мой ураган. Моя слабость. Моя сила. Я помню, как впервые тебя увидел — ты скакал на Стар, вдоль пляжа... Такой красивый. Такой живой. Такой свободный. Настоящий.

Ты носил маски, одну за другой, но с каждой — крал моё сердце. Меня. Я влюблялся. Я злился. Я ревновал. Но всегда — хотел быть рядом. С тобой.

Я перешёл черту. Я обидел тебя.
Но ты простил.
И остался.
Спасибо.

Спасибо, что ты со мной.
Спасибо, что стал моим.
Спасибо, что я могу назвать тебя своим мужем.
А себя — твоим.

Я поцеловал его заплаканное лицо — сам уже почти ничего не видел за слезами. Повернулся к Тьютору. Он тоже вытирал глаза.

— Давай, — тихо сказал я.

Он кивнул, порылся в кармане. В традиционной тайской свадьбе муж и жена — или, в нашем случае, двое мужей — скрепляют брак красными нитями судьбы. Но я хотел не только так...

Тьютор протянул коробочку. Открыл.

Два кольца.

— Но... — выдохнул Раян, растерянно глядя.

— Не переживай, песик. Твоё кольцо — не на палец. Твоё кольцо — к сердцу.

И действительно, одно из колец висело на тонкой золотой цепочке. Я достал его.

— Позволь?

Он кивнул. Я расстегнул застёжку и надел. Поцеловал его лоб.

— Теперь ты мой муж. Мой муж Раян.

Он достал второе. Дрожащими пальцами. Посмотрел на него: золотое гладкое, классическое кольцо. Поднял на меня взгляд. Я молча протянул ладонь.

Он медленно надел. Затем поднял мою руку и поцеловал в центр.

— Теперь ты мой муж, Кёнмин. А всё, что будет потом, — иллюзия. У меня только один муж. Один супруг. Одна любовь. Ты.

Монах благословил нас.

Он мягко зачерпнул чашечкой воды и окропил наши головы. Мы поклонились трижды — Будде, Дхарме, Сангхе.
Затем друг другу.

И остались сидеть, в тишине. С минуту. Может, две. В руках у монаха появилась плошка — из тонкой керамики, с резным узором.

Он передал её нам.

— Кон нии нгам маа-ха... — сказал он с лёгкой улыбкой.
(Раян перевёл шёпотом: «В этой чаше — сладость вашей жизни. Разделите её друг с другом».)

Внутри был тёплый сладкий рис с кокосовым молоком и цветами жасмина. Мы по очереди кормили друг друга, словно дети. Он засмеялся сквозь слёзы, я поцеловал его пальцы.

— Теперь — всё, — прошептал он. — По-настоящему.

Тьютор обнял нас первым. Потом Марк. Кажется, его глаза тоже были красными — но, может, мне показалось.

И мы вышли из храма, держась за руки.

Светло. Солнечно. Пахло ладаном и цветами.
И мы...
Мой муж.
Мой.

Мы оба понимали: эта церемония не заменит официальную свадьбу. Для всего мира Раян женится 19 сентября. С громкими титулами. С белыми перчатками. С телекамерами и сотнями глаз.
С гостями, которые будут поднимать бокалы за союз, не зная, сколько в нём боли.
Сколько в нём вынужденной лжи.

А здесь, сегодня — нет протоколов.
Нет вспышек.
Нет аплодисментов.
Только мы.

И в этой тишине, под лепестками жасмина, в полумраке храма, в свете сотен свечей —
мы стали супругами.

В этой церемонии не было расчёта. Не было фамилий. Не было династий за плечами.

Только боль.
И выбор.
И любовь, которая предпочла остриё правды — ковровым дорожкам лжи.

Может быть, мы обманывали себя, шепча: «Пусть хотя бы это даст нам силы. Пережить то, что впереди...»

Но для нас это было единственно настоящим. 30 августа — вот дата, которую мы будем отмечать. Годовщину нашей свадьбы. Той, где были только мы.
А 19 сентября... Это будет спектакль. С дорогими декорациями. Без смысла.

Здесь же — мы с Раяном были собой. Выбрали друг друга не для мира, не для фотографий, не для истории.
А для себя.

Я не боялся.
Теперь — нет.
Хранить верность.
Ждать.
Любить.
Я справлюсь. Потому что мы вместе.

Не любовники в тени.
Не украденные ночи, не испуганные взгляды в зеркала.
А пара.
Настоящая пара.

Не иллюзия.
Не обман.
Не фантазия.

Хотя нас вряд ли кто-то поймёт. Но нам и не нужно. Нам хватит друг друга.

Мы пошли в ресторан. Не переодеваясь.

В тех же нарядах — алых, праздничных, неуместно ярких для улицы.
На нас оборачивались.
Кто-то улыбался, кто-то хихикал, кто-то кланялся и желал счастья. Мы благодарили, улыбались в ответ, держались за руки — и были безумно, по-настоящему счастливы.

Это был маленький, уютный ресторанчик неподалёку. Местный, без излишеств.
Мы сели у окна, ели тайскую еду, которую я вдруг полюбил — с этим её острым, жарким, пряным вкусом, как у жизни, которую мы с Раяном выбирали.
Смеялись, делились блюдами, запивали ледятым чаем и кокосовой водой.
Хозяин ресторана сам вышел, налил нам арой за счёт заведения, хлопнул в ладоши и сказал, что мы — самая красивая пара, что он видел.
Мы рассмеялись, выпили, кивнули в знак благодарности.

Тьютор болтал без остановки, я ему так и не сказал, то Раян был маской. Пусть остаётся в неведении. Не надо.
Раян больше не ревновал к нему. Да и повода не было.
А Марк, как всегда, был в меру хмур, молчалив, но даже он сегодня улыбался. Даже отвечал на подколы Тьютора.

— Я приеду через два года за жеребёнком, — протянул Тьютор, когда мы уже ели десерт. — Уже думаю над именем.

— Имя за мной, — тут же возразил Раян. — Это было в уговоре. Имя жеребёнку Стар даю я.

— Блин, Кёнмин, ты мне не говорил! — надулся Тьютор. — А у меня такие красивые варианты были... Шанлайн, Амарант, Сиенна...

Марк фыркнул, почти рассмеялся.

— А ты чего ржёшь? — нахмурился Тьютор, прищурившись на него.

— Просто... это же лошадь, а не флакон французских духов.

— Как будто ты в них что-то понимаешь, — огрызнулся тот. — Сам пахнешь конюшней.

— А чем мне ещё пахнуть? — пожал плечами Марк. — Я же конюх. Странно было бы, если б я пах хризантемами.

— Ну сейчас-то ты не в конюшне.

— Сейчас я и не пахну. Или пахну?

— Пахнешь уверенностью и занудством, — заметил Раян с довольной ухмылкой.

Тьютор что-то ещё сказал — про любовь, про судьбу, про то, как он расплачется, когда Кенмин будет уезжать в Сеул. Но я уже не слушал. Я держал Раяна за руку под столом. Молча. Крепко. И чувствовал, как он сжимает мои пальцы в ответ.

Я наклонился к нему и прошептал:

— Поехали домой. Мой муж.

Он улыбнулся. Молча. И кивнул.

— Куда домой? — нахмурился Тьютор. Марк тоже застыл с напряжённым видом.

— Ко мне, конечно, — улыбнулся Раян. -- Тут всего два часа езды.

— Ты что, с ума сошёл? — вспыхнул Марк. — Чтобы все узнали? Чтобы твой отец узнал? Вы вообще понимаете, что делаете?

— Не переживай, Марк, — спокойно сказал Раян. — Мы приедем глубокой ночью, а до обеда Кенмин уедет. Да и я половину людей вчера отправил в отпуск на два дня. Там остался управляющий, кухарка и Панчай. Мы просто хотим немного побыть вместе... Погулять вдоль моря, покататься на лошадях.

— Кто-нибудь всё равно заметит, — пробормотал Марк. — Там же полно глаз и ушей твоего отца.

Раян пожал плечами, опустив взгляд.

— Ну и что? Он что, свадьбу отменит? — горько усмехнулся. — Нет. Он просто отчитает меня, скажет пару колких фраз. Я как-нибудь переживу. Пока я не женат — я не собираюсь прятаться.

— Ты уже женат, — хмыкнул я и поцеловал его руку.

Он тихо рассмеялся.

— Да, да... мой муж.

Мы попрощались с Тьютором и Марком. Они уехали первыми — мы не хотели возвращаться с Марком, чтобы не привлекать лишнего внимания.

А мы просто пошли гулять.
Держались за руки. Бродили по жарким, маленьким улочкам, где пахло специями, жареным рисом и жаром камня.
Зашли на рынок, купили фруктов.
Потом нашли лавочку в парке и кормили друг друга манго и ананасом, как подростки, которым дали один-единственный вечер свободы.

— А куда бы ты поехал в медовый месяц? — спросил я его, когда мы уже шли к машине, которую я арендовал.

— В Латинскую Америку, — ответил он. — Я никогда там не был.

— А я... в Норвегию. Или Финляндию. Хочу увидеть северное сияние.

— Тогда сначала поехали туда — на север. А потом греться на солнышке на юг,  — подмигнул он.

— Думаешь, нас отпустят так надолго? Сезон скоро начнётся: шоу, соревнования, сборы...

— Тогда между сезонами. И пусть это будет самый долгий медовый месяц в истории. Растянем его на пару лет.

— Договорились.

Мы поехали, мечтая. Разговаривая о жизни, которой у нас нет, но которую мы оба хотим.

Может, когда-нибудь... Может судьба сжалится над нами.

Мой муж.
Главное, что он мой.
•

Домой мы добрались глубокой ночью.
Я оставил машину у въезда в поместье, дальше шли пешком — по полям, тихо, без огней.
Было тепло, влажно, пахло скошенной травой и солью с моря.
Раян знал, где камеры, где сторожевые точки.
Марк, если что, должен был прикрыть —обещал.

Сначала мы зашли в конюшню.

Я поздоровался с Принцем, со Стар, с Норией и Тором. Погладил их по шеям, по лбам, по носам. Они фыркали, жались ко мне, как будто тоже чувствовали, что этот вечер слишком важен. Осоебно Принц. Он узнал меня, так обрадовался, что никак меня не оптускал. Я тоже  был рад его видеть, я оказывается скучал. Но ему тут лучше. Лучше с ней.

Потом — чёрный ход.
Тихо.
Сквозь кухню. По коридору.
В спальню Раяна.

Он закрыл дверь, и мы тут же слились в поцелуе. Горячем. Скучающем. Настоящем.

— Это... — выдохнул он, обвивая меня за шею, — наша первая брачная ночь.

Раян улыбнулся хищно, и в его глазах блеснул свет свечей, зажжённых в комнате.

— Я кое-что тебе приготовил, — прошептал он, потянул меня за руку вглубь спальни и, не включая свет, добавил:
— Иди в душ, я сейчас.

***

Я послушался. Снял традиционный наряд, аккуратно сложил его. Пошёл в душ. После целого дня на улице тело было липким, влажным, уставшим. Я вышел с полотенцем на бёдрах и накинутым на плечи... Его в спальне не было.

— Иди сюда, — услышал я голос из гостиной.

Шагнул туда. Свет десятков свечей мягко озарил пространство.

И его.

Он стоял у окна. Не в традиционном костюме. Не голый. Не в кожаных ремнях. А в мундире. В своём парадном, королевском мундире.

Он снова поразил меня.

Я замер, как и тогда, в храме. Рот сам открылся. Он был таким... красивым. Властным. Гордым. Моим.

Он повернулся. Прямая спина. Поднятый подбородок. Стальной взгляд.

Я пошёл к нему на подкашивающихся ногах.

— Ваше Высочество, вы... вы божественны, — выдохнул я, опуская глаза.

Он кивнул. Взял меня за подбородок.

— Ты тоже ничего, — усмехнулся он, изучающе скользнув рукой по моей груди.

Он хотел играть. Но я сразу понял — сегодня роли поменялись. Он будет сверху. Он командует. А я — его рыцарь. Его солдат. Его подданный.

И от этого осознания я вспыхнул.

— Как я могу служить своему принцу?

Он провёл рукой ниже. К моей талии. Его пальцы остановились на полотенце — и одним движением стянули его на пол.

Я остался голый.

Он — полностью одет.

— Сначала встань на колени. И опусти голову, — сказал он.

Я подчинился. Не улыбаясь. Только тихо выдохнул. Слишком возбуждён, чтобы хихикать. Лицо оказалось на уровне его штанов. Мой член начал подниматься — быстро, жадно.

— Что прикажете, Ваше Высочество? — прохрипел я.

— У меня был тяжёлый день. Помоги мне расслабиться.

Он сел на диван, раскинувшись в мундире, как на троне.

— Как прикажете, — кивнул я и, не поднимаясь, подполз к нему. Устроился между его ног. — Могу ли я доставить вам удовольствие?

— Если у тебя получится, — лениво бросил он. — Мне очень сложно угодить.

— Я постараюсь, — сказал я хрипло, гладя его бёдра. Он уже начинал возбуждаться, но держался в своей роли. Только прикусил губу, и кивнул.

Я начал расстёгивать мундир.

— Могу оставить его на вас? — спросил я.

— Конечно, — ответил он.

Я аккуратно раздвинул ткань, добрался до его ширинки, провёл рукой, поцеловал через плотную ткань. Он дёрнулся.

— Давай уже, — нетерпеливо сказал он. — Делай что-нибудь.

— Извините, — прошептал я и стянул его трусы.

Я взял его в рот. Его член становился твёрдым, горячим, и я сосал — с жадностью, с чувством. Мой собственный уже стоял, касаясь дивана, но я не отвлекался.

— Как же хорошо... Кенмин, — простонал он. Впервые выбился из роли.

Он дёргался, вжимался в моё горло, двигался — но я отстранился.

— Мне кажется, Ваше Высочество, — сказал я, вытирая рот, — вам не хватит этого, чтобы кончить.

— Почему? — спросил он, тяжело дыша. — Продолжай.

— Мне кажется, вам нужно что-то... пожестче. Поглубже. Не мой рот. — Я погладил его член. — А вот там.

Моя рука скользнула вниз. Подняла его мошонку. Я провёл пальцем по его входу.

Он стонал. Я нажимал, вводил палец. Второй. Одной рукой гладил его член, другой — мучил его до предела.

— Блядь... Всё! — взорвался он. Оттолкнул мою руку. — Я не могу больше, Кенмин!

Я засмеялся, поднялся, поцеловал его жадно.

— Как вы хотите, Ваше Высочество?

Он едва мог говорить.

— Я хочу... — он задыхался, смотрел мне в глаза, — чтобы ты трахнул меня. Своим толстым членом. Насадил на себя. Сейчас же.

— Как прикажете, принц.

Я стянул с него штаны. Оставил только мундир. Поднял его. Развернул.

— Раком.

— Да, мой господин, — простонал он и наклонился на спинку дивана.

Я встал позади. Взял смазку, быстро приготовил себя и его. Его отверстие было чуть податливым, но не до конца — и это только сильнее возбуждало.

Я вошёл в него. Медленно. До конца.

Он застонал. Я зашипел. Я был в нём. Там, где моё место.

Мы двигались — быстро, жёстко, грубо. С глухими ударами. С его стонами. С моими приказами. Он был на пределе. Я чувствовал, как всё внутри него сжимается.

Я вытащил себя в последний момент. Поставил его на колени. Его лицо, его мундир, его грудь — всё было моим холстом. Я кончил. С рыком.

Потом повалил его на диван и довёл до конца ртом. Лизал, сосал, игрался с его телом, с его сосками, с его входом, пока он не заорал и не кончил — всё ещё в мундире. Красивый. Растрепанный. Мой.

Я рухнул рядом. Смеясь.

— Как ты его отстираешь? — спросил я, указывая на пятна спермы.

— Никак, — хмыкнул он. — Это запасной. Оставлю так. Буду потом дрочить на твои следы.

— Извращенец, — фыркнул я.

— Ага. Извращенец, от которого ты сходишь с ума.

— И который теперь мой муж.

Он рассмеялся, обнял меня.

— Ага. И никуда тебе теперь не деться.

Я не ответил. Просто прижал его ближе.

Наша брачная ночь. Наш день. Наш выбор.

Завтра я уеду. После прогулки на Принце. После запаха моря. После водопада, куда мы собирались пойти днём. Где он хотел заняться со мной любовью — и я, конечно, не был против.

Будут ещё дни. До 19 сентября. Мы будем иногда встречаться. Целоваться. Гулять. Пока можно. Украдкой — но не прячась. С гордостью. До конца.

А потом — конец.

Я сяду в самолёт и улечу.

С любовью. С его кольцом. С его словом «муж» в сердце.

С судьбой, чтобы она не принесла нам.

Потому что он мой муж. В этой жизни. И в следующей. А может- и во всех сразу.