ОКСЭР

19 сентября, Сеул

Кёнмин

Я сидел у себя дома. Один.
Телевизор был включён — платный кабельный канал, еле нашёл, где будет идти трансляция его свадьбы. Но нашёл.

Я был уверен, что никто это не смотрит. Кто вообще включает чужую свадьбу?
Но Тьютор сказал, что пара Раяна и Мириам — медийная сенсация. Пиарщики сделали из них сказку: принц и принцесса. Идеальная любовь.

Я видел их интервью, общие фото.
И под каждым — восторг, овации, комментарии в духе: «Пара года», «Какие они красивые», «Вот это любовь».

Я везде ставил дизлайки.
На одном фото не выдержал — написал: «А вы не думали, что их просто заставили играть эту роль?»
Комментарий удалили. Остались только восторженные фанаты...
Те, кто любят картинку. Кто не думает, что за ней — живые люди.

И вот теперь я сижу и смотрю, как женится мой муж.

Смешно. Если бы не было так горько.
Смогу ли я досмотреть?

На экране как раз показывали комнату невесты.
Белое, воздушное платье. Улыбки. Подружки.
Традиционная церемония в храме — без камер. Семья решила оставить этот момент только для близких. Только для себя.

Раян рассказал мне об этом сам.
Я тогда сидел рядом, когда он объяснял сценарий:

— Девятнадцатого — официальная часть. Камеры, платье, фата. Восемнадцатого — храм, без посторонних глаз.

А я уехал пятнадцатого.
Не застал ни то, ни другое.

Он настоял.
Сказал, что не выдержит, если будет знать, что я где-то рядом.
Что я смотрю, как его готовят под венец.

— Кёнмин, любимый... ты должен уехать до свадьбы. Иначе я просто не выдержу.

— Я просто хочу быть рядом. Помочь тебе. Поддержать, — выдохнул я, касаясь его лба губами.

Мы встретились всего на полчаса. В моём номере. Между его важными встречами, между обязанностями, втиснулись как сноска к жизни, где для меня уже не было места.

— Мы не сможем видеться. Вообще, — сказал он тихо. — Ты будешь ждать. Ты будешь скучать. А я буду разрываться от вины.
Он взял мою ладонь, поднёс к губам, поцеловал, а потом прижал к своей груди:
— Я всё равно буду думать о тебе. Но я не хочу, чтобы эти мысли пахли совестью. Я не хочу помнить тебя с привкусом боли.

Я молчал. Я ведь понимал. Да, конечно, понимал.
Но что толку в понимании, если каждое прощание оставляет ожог?

Как бы мы ни пытались быть сильными, как бы ни старались быть терпеливыми, уравновешенными, взрослыми — мы всё равно вбирали каждый миг, как драгоценность. Как последнюю ложку мёда в голодный год.
Взгляды, прикосновения, полупоцелуи. Случайный смех. И разговоры — будто мы не стоим над пропастью, а просто живём.
Мы не могли видеться каждый день, но если встречались — это было целиком. Без остатка. Если могли — целовались. Занимались любовью.
Если не могли — просто сидели рядом. Молча. Жадно.

Вот как вчера, например.
Я зашёл на чай к его отцу. Он сам пригласил.
Раян тоже был там — спокойный, вежливый, невозмутимый.
Он не мог говорить со мной, не мог подойти... но он был. Рядом.
И без конца, кончиками пальцев касался края футболки — там, под ней, на цепочке, висело наше кольцо. Его. Моё. Наше.
А я вертел своё — открыто, не пряча. Потому что мне нечего было скрывать.

Отец Раяна вдруг спросил, женат ли я. Сказал, что раньше не замечал кольца.
— Да, — ответил я спокойно.
И посмотрел прямо в глаза своему мужу. Тому, кто здесь был просто... знакомым.
Раян опустил взгляд. Щёки вспыхнули, пальцы дрогнули — он пролил чай себе на брюки.

А моё сердце в этот момент закричало так громко, что странно, что его отец не услышал: Мой. Мой. Мой.

14 сентября. Последняя ночь.

Он сбежал из дома.

Появился на пороге моего отеля в 22:07 — в простой футболке и джинсах, с рюкзаком через плечо.
Смотрел на меня снизу вверх.
Как будто не верил, что я открою, но знал что так и будет.
— Я не смогу прийти в аэропорт, — сказал он вместо «здравствуй».
— Я знаю, — ответил я.
И отступил назад, впуская его внутрь.

Мы даже не обнялись.
Не сразу.
Он просто поставил рюкзак у стены.
Посмотрел на меня.
Медленно подошёл, обнял.

— Это прощание? — спросил он.
Я сглотнул.
— Нет. Это ночь.

⸻

Наша последняя ночь.

Мы занимались любовью.
И трахались.
И снова — любовью.
Я не знаю, как это назвать.
Это было как умирающий голодный, которому разрешили съесть всё.
Всё, чего жаждешь. Всё, чего не получишь больше никогда.

Он хотел боли — и ласки.
Хотел, чтобы я его связал, и одновременно — держал за руку.
Он просил, чтобы я брал его жёстко, — и не отпускал ни на секунду.
Мы срывались. Возвращались. Кричали. Молчали.
Плётка, наручники, зажимы...
А потом — дыхание на шее. Поцелуй в плечо. Его лоб на моей груди.

Три раза. Без сна.
С разговорами до хрипоты, с разлукой, которая стояла в комнате, как тень.
Даже с лёгкой ссорой, как у уставших от боли влюблённых, которым некуда деться, кроме как друг к другу.
Мы боялись сказать «прощай».
Он — вслух.
Я — внутри.

Но утро всё равно пришло.

⸻

Шесть утра. Ещё не светало.
Я поднялся первым.
Он не спал как и я, свернувшись калачиком, у меня на груди.
Я осторожно разжал его руку, встал, накинул халат, пошёл в душ.

Через пару минут он пришёл за мной.
Молча.
Прислонился лбом к моей спине.
С усталым телом и глазами, в которых была любовь.

— Мыться или ещё раз? — спросил он хрипло.
— И то, и другое.

В этот раз — медленно.
Без боли. Без игры.
Просто мы.
Под водой.
Тепло. Пальцы.
Поцелуи.

Потом я его вымыл. Волосы. Плечи. Поясницу. Колени. Ступни.
И он — меня.
Так трепетно, будто запоминал. Будто хотел, чтобы ни один миллиметр моей кожи не забыл его прикосновений.

⸻

После душа я посадил его на край кровати.
Набросил полотенце на плечи.
Сам взял расчёску и стал медленно расчесывать его волосы.
Густые. Тяжёлые.
Мои любимые.

Я запоминал их запах. Вес. Мягкость. Интересно как долго я буду помнить? И забуду ли вообще?

⸻

Я помог ему одеться.
Белая футболка, немного мятая. Тёмные брюки.
Пальцы дрожали. У него — чуть. У меня — сильно.

Мы не говорили.
Потому что каждое слово было бы прощанием.
А мы не хотели.
Ни одного.

Когда он был одет, я сел в кресло у окна.
Он устроился на моих коленях.
Сложился, как ребёнок. Поджал ноги.
Прижался щекой к моему плечу.
Не поднимал глаза.

— Ты же обещал не плакать, — пробормотал я, сглатывая ком в горле.
Я слышал, как он тихо всхлипывает.
Как старается не выдать себя.

— Я не это обещал, — прошептал он. — Я обещал любить тебя. А ты уезжаешь. Мне что — смеяться?

Я только гладил его по волосам.
Сжимал крепче.

— Может, и смеяться. Можешь и плакать — я тебе разрешаю, мой песик. Только не страдай. Не замыкайся. Не живи этой ночью. Знай, что я рядом. Всё ещё. Всегда.

— Я не хочу забывать, — выдохнул он. — Но я боюсь, что буду помнить слишком сильно.

— Тогда просто помни. И знай, что нас ведёт нить.

Я дотронулся до его запястья.
До алого браслета.
Того самого.

— Значит, мы снова встретимся.

Он вскинул на меня взгляд. Покрасневший. Взъерошенный.
Такой живой, мой.

— Мы можем встречаться тайно. Как сейчас. Ты всё равно мой муж. Это не будет изменой.

Я покачал головой.
— Это будет болью. Ты будешь переживать, бояться. А я — страдать. Это будет любовь за закрытыми дверьми. Украдкой. Как преступники, как воры.

— Но если только это нам останется... — пробормотал он и поцеловал меня в щёку.

Я прижал его крепче.

— Почему только это? Мы же есть. Мы связаны. Мы — были.

Он дотронулся до своей груди, к тому месту, где под одеждой — кольцо на цепочке.

— Я буду ждать. Я не говорю «прощай», Кенмин. Я не буду искать встречи. Но если судьба нас сведёт — просто скажи мне «привет». Обещай, что не отвернёшься. Что не сделаешь вид, будто не помнишь.

Я хотел сказать, что он будет женат.
Что всё будет сложнее.
Что мы не сможем.

Но он смотрел так...

Я кивнул.
— Я не отвернусь. Если придётся — стану твоей тенью.

— Мне не нужна тень. Мне нужен муж.

— И что ты предлагаешь?

— Я разведусь, — прошептал он. — Мы родим с Мириам детей... и разведёмся.

Я в это не верил.
Королевские семьи не разводятся.
А если и разводятся — то ценой разрушений. Скандалов. Потерь.

Он потеряет всё.
Титул. Поддержку.
Возможно, даже родину.

Он обрушит позор на семью.
Он не сможет.

Но я не стал говорить этого вслух.

Я просто поцеловал его висок.
Долго.
Тихо.
Последний раз.

— Я люблю тебя, Раян.

— А я тебя, мой муж.

Он встал.
Тихо. Осторожно.
Шаг. Один. Второй — к двери.
Я пошёл за ним. Мы держались за руки.
Ни один не хотел отпускать первым.

Он остановился.
Достал из-под футболку цепочку. С кольцом. Моим кольцом.
Поднёс к губам. Поцеловал. Зажмурился. Слёзы.

Я коснулся его лица.
Собрал слёзы пальцами. Молча.
Мы уже всё сказали. А что не успели — скажут наши сердца.

Я поцеловал его.
Нежно. Мягко. Без страсти.
Поцелуй не на прощание — а как молитву. Как клятву. Как знак.

— Иди, — наконец прошептал я, и сам открыл дверь.
Если кто и должен это сделать — пусть буду я.
Пусть это будет моя рука, которая отпустит его.
Пусть я останусь.

— Пока, Кенмин.

— Пока, любимый.

Он вышел.
Шаг. Его спина.
Плечи, сгорбленные под грузом невыносимого. Опущенная голова.

Он не обернулся.

Я стоял, пока он не зашел за угол. Закрыл дверь.
Медленно сполз по стене.

Я больше не держался.
Не сдерживался.

Я плакал — как тогда, недели назад.
Упав на землю, на пол, как будто в этом была какая-то правда.
Как будто боль требовала физического проявления.

Я хотел согласиться быть просто рядом. Любовником. Тенью.
Хотел хвататься за любую возможность быть хоть как-то в его жизни.

Но я знал: мне этого будет мало.
Я не смогу приходить ночью, уходить до рассвета и знать, что он — в постели с ней.
Я не смогу жить, зная, что он будет смеяться с женой за ужином, держать её за руку, быть с ней на фотографиях.
А потом — красть поцелуи у меня, в темноте.
Нет.
Пока он с ней — он не может быть со мной.

И он это знал.
Поэтому и ушёл.

Вот так я и сидел. Смотрел церемонию, вспоминая всё, что было между нами.
Я не плакал.
Я почти ничего не чувствовал. Не потому что не болело — просто боль была в каждой клетке, как тишина после взрыва. Пронзительная. Оглушающая.

Я знал: это всё было по-настоящему. То что я вижу по телевизору. Но все равно...
Я не мог больше чувствовать. Я как будто оставил себя там — в тех часах, в том прощании.

Для меня он уже женат.
Но не на ней.
На мне.
А я — на нём.

Камера медленно перешла в комнату жениха.
Смех его братьев. Беззаботные, красивые.
А потом — он. Раян.

Чёрный смокинг. Уставшая улыбка.
Красные, почти воспалённые глаза — даже макияж не справился.
Сколько ты плакал, любимый?

Он слегка повернул голову, и я замер.
Волосы... короткие.
Он состриг их. Волнистые только на концах.
Мои любимые — те, что я расчёсывал, вытирал полотенцем, целовал — исчезли.
Я понял. Это был его обет. Его знак. Пока он с ней — он не будет носить моё.
Он отдал мне длину своих волос, как символ. Как память. Как обещание.

Я стал лихорадочно крутить кольцо на безымянном пальце. До боли. До красноты.
Тяжело дышать. Но я всё равно не плакал. Нет.
А потом он — прямо в камеру — слегка коснулся груди.
Я не видел, что под рубашкой, под слоями ткани...
Но я знал. Он дотронулся до кольца.
До моего кольца.

Я выдохнул. Глубоко.
И вдруг стало легче. Я выключил телевизор.
Он со мной.
Просто надо ждать...
Даже если я не дождусь его в этой жизни.

***

Два года спустя. Сеул.

Поздний вечер.
За окном — вязкий осенний дождь. Капли лениво стекали по стеклу, как минуты по циферблату — вниз, вниз, вниз...
Я сегодня встал слишком рано и лёг слишком поздно. Голова гудела от недосыпа, от усталости, от мыслей.

На подоконнике остывала чашка чая. Холодная, как воздух в пустой квартире.
Тишина.
Пустой дом.
Пустой я.

Надо собирать чемоданы, надо пройти регистрацию на рейс. Но я не мог.
Руки срывались.
Я злился, открывал и закрывал чемодан — снова, снова, снова.
Как будто этим мог заглушить пустоту.

Вдруг — резкий, настойчивый звонок в дверь.

— Кто ещё в такое время... — выругался я, отодвигаясь от окна.

Звонок не прекращался. Пронзительный, как сирена.

Я подошёл к домофону. На экране — женская фигура. Расплывчатое изображение, дождь на объективе.
Не разобрать.  Нажал кнопку, не думая.

Открыл дверь. Встал в коридоре, ожидая.

Лифт поднялся с тихим звоном.
Двери разъехались.
Шаг. Ещё один.
И я замер.

Это была Мириам.

Без сопровождения. Без охраны.
Мокрая. Простая.
Её волосы прилипли к щекам, очки запотели, кепка сбилась на бок.
Но стояла она прямо — как на королевском приёме.

Она сняла очки, вытер лоб.
Посмотрела мне в глаза — и в этом взгляде было всё: усталость, отчаяние... и решимость.

— Кенмин, — её голос дрожал. — Ты должен мне. И пришло время расплатиться.

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ