ОКСЭР

Кёнмин

Я не ушёл далеко.

Нет, я попрощался с его отцом, с ним и с Мириам, сел в машину, и мы отъехали — всего на соседнюю улицу. Машина остановилась. Я поблагодарил водителя и вышел.

Пошёл обратно. Но не к главному входу.

Не как господин Сон.

Сейчас я был просто Кёнмин. Влюблённый придурок, который не успокоится, пока не услышит от любимого: «Я прощаю»... и, возможно, «Я всё ещё люблю тебя».

Зачем я это делаю?

Я знал, что поступаю эгоистично.
Но в своё оправдание могу сказать одно:
я был уверен — он всё ещё любит меня. Просто слишком сильно ранен.
Он боится снова ошибиться. Не хочет повторять прошлое.
И это... правильно.
Только я знаю, что сейчас всё будет иначе.
Потому что мы оба знаем цену.
Чем рискуем. И что выигрываем, если простим друг друга.

Свобода. И любовь.

Пусть всё рушится вокруг. Пусть впереди его свадьба. Пусть мы никогда не сможем быть вместе по-настоящему.
Но мы выбираем любовь.
Хоть бы только в сердце.
Разве этого мало?

Мало — для тех, у кого кольцо. Кто живёт вместе, кто строит планы.
А для нас — это всё, что есть. Всё, что будет.
Так хоть так.

Так хоть так я хочу оставить его себе.
Моего... моего пёсика.

⸻

Я подошёл к калитке. За ней уже стояла Мириам. Она открыла и шикнула:

— Очень тихо. И если тебя застукают — ты меня не знаешь.

— Ага, скажу, что пришёл воровать семейное серебро. Я, кстати, у вас там ложки с вензелями приметил...

— Бери тогда и подсвечники, они просто безвкусны, — буркнула она.
Я засмеялся.
— Спасибо тебе, — тихо произнёс я, пока мы шли.

Она не обернулась. Ответила на ходу:

— Ты будешь мне должен. И однажды я попрошу вернуть долг.

Я кивнул. Мы больше не разговаривали.

Обо всём уже договорились ещё вчера, в кафе.

Я объяснил ей свой план.

Как и ожидалось, Раян не простил меня сразу. Но ждать, когда он сам соизволит прийти, — это значит рисковать.
Рисковать, что будет уже слишком поздно.

Поэтому я приду сам.
Ночью. В комнату.

Мириам эта идея, мягко говоря, не понравилась. Сначала она категорично отказалась. Но я её заверил: всё будет тихо, я не причиню ему ни вреда, ни боли.
Если он выгонит — уйду.

Вот только я уверен, что не выгонит.

Ещё на вечеринке он кололся, шипел, защищался.
Но сейчас — нет.
В саду он почти дрогнул.
Просто гордость...
Просто раненое сердце не позволило ему шагнуть навстречу.

Он верил мне.
Но не верил себе.

Мы уже однажды причинили друг другу боль. И, возможно, теперь боится, что сделаем это снова.

Но теперь — всё иначе.

Теперь я сам приду. Сам попрошу. Сам всё сделаю.

Мы наконец-то на равных, Раян.

Наконец...

***

Раян

Я сидел в комнате и читал манхву.
В третий раз за эти два дня.
Мне нравилась эта история — с счастливым концом.
Они остались вместе. Омега родил ему троих детей.
Так просто. Так по-настоящему.
Я тоже хотел так.
Не детей — конец.
Счастливый. Без полутонов. Без компромиссов.

Но от одной мысли, что у меня так не будет, — внутри поднималась злость.
И я продолжал читать.
Отвлекаясь на картинки.
На мысли.
На сад.
На его прикосновения...

И... я ждал.
Сам не знал — чего.
Он же сказал: не ложись сегодня рано спать.

Может, он позвонит?
Он ни разу не звонил мне с тех пор, как мы расстались. Не писал.
Но номер у него остался.
Он знает, как связаться.

А я...
Я отвечу?

Да.

В этом я даже не сомневался.

Во мне начал просыпаться его песик.
Не рычащий пёс.
Не обиженный, злой Раян.
А его — маленький, послушный песик,
Который становился перед ним на колени,
Который таял, когда Кенмин приказывал, сжимал, наказывал.
Который чувствовал себя живым только тогда,
когда Кенмин управлял им.

Мне было нужно это.
Не секс.
Не ласка.
А он.
Мой господин.

За эти три месяца я всего один раз всерьёз подумал пойти в клуб.
В маске.
Как раньше.

Мне написали — я согласился.
Побрился, принял душ, выбрал одежду.
Представлял: как меня схватят за горло,
Как бросят на колени,
Как я буду молить о прощении...

Но всё, что я видел перед собой — это он.
Только он.
Его руки, его голос, его «мой пёсик».
Как я мог пойти к другому?

Как я мог нарушить это — даже если он сам ушел?

Поэтому я остался дома.
И дрочил.
До боли в руке.
Три раза подряд.

На Кенмина.
Только на него.

Сначала — член.
Потом — задница.
Потом снова — член.

Я кончал. Снова и снова.
Но всё равно — было мало.
Как будто что-то не сходится.
Как будто если не он во мне— это не по-настоящему.

В конце я просто заплакал.
Распластался на кровати.
Голый.
Пустой.
Неудовлетворённый.
И заснул.

А на следующее утро проснулся с мигренью.

Потому что мой наркотик был недоступен.
Но это не значит, что я вылечился от зависимости.
И теперь я снова его жду...
Ругая себя. Проклиная.
Всё внутри стыдливо скулило: ну хоть одно сообщение... хоть один намёк... хоть дыхание его рядом...

Я выключил свет, решил всё-таки спать.
Бессонница, как и надежда, — слишком унизительные спутницы.

Когда...

Лёгкий стук.
Еле слышный.
В мою дверь.
Я резко приподнялся на локтях.
Прислушался.
Тишина. Или мне показалось?

— Кто? — спросил я громче, чем планировал.
Слишком резко. Слишком отчётливо.

Никакого ответа.
Только...

Щелчок ручки.
Дверь скрипнула.
Шаги.
Тихие. Очень тихие.

Тень скользнула в комнату.
Я не видел лица — только силуэт, вырезанный уличным светом на фоне окна.
Высокий. Уверенный.
Но двигался осторожно. Почти... уважительно?

Дверь за ним мягко закрылась.
И щёлкнул замок.
Всё. Мы одни.

У меня пересохло во рту.
Я резко вскочил с кровати.

Пульс гремел в висках.
Я узнал.
По-другому и быть не могло.
Это был он. Только он.

Силуэт приближался.
Молча.
Не спеша.
Словно... уверенный, что я не остановлю.
И он был прав. Я не мог.

Я отступил на шаг. Сердце забилось ещё быстрее.
Ноги ослабли. В груди — вакуум.

И тут он поднял руку.
Палец — к губам.
Призыв к тишине. Знакомый. До боли.

Эти движения.
Манеру держаться.
Запах.
Вес тишины, которую он приносил с собой.

— ...Кёнмин? — выдохнул я. Почти беззвучно.

Он шагнул ближе.

— Не шуми, пёсик, — прошептал.
Его голос...

— Твоему отцу необязательно знать, что я здесь.

— Но... как?.. Какого... — зашипел я, делая ещё шаг назад. Но уже неуверенно.

Он был рядом. Слишком рядом.
Я чувствовал его тепло. Его дыхание. Его взгляд.
И... как внутри поднимается тот, другой.
Тот, кто помнит, кто он перед этим человеком.
Кому... принадлежит.

— Это Мириам?.. — прошептал я. Голос дрогнул. — Что вы задумали с ней? Зачем она тебя пустила?

— Как зачем? Чтобы я извинился. Я же тебе сказал. У тебя неплохая невеста, она мне почти нравится. Правда, у неё есть один серьёзный недостаток.

— Какой же? — хмыкнул я, всё ещё не до конца осознавая, что Кенмин посреди ночи пробрался в мою спальню.
Вот так. Как в дешёвой подростковой мелодраме.
И я не спешил его выгонять.
Он ведь мог специально устроить скандал, чтобы разбудить отца.
Или это были только отговорки, чтобы оставить? Чтобы быть рядом?

— Она твоя будущая жена, — усмехнулся Кенмин. — А какой ещё может быть?

Его голос звучал легко, даже насмешливо.
Но меня он не обманул. Я знал эту интонацию.
Он был неравнодушен. Он был уязвим.
Он всегда становился таким, когда старался прятать настоящие чувства под колкостью.

— Ты уже вроде бы всё сказал. Я тоже. Не мучай меня, — тихо бросил я.

Я запустил пальцы в волосы, пытаясь не смотреть на него.
Но он улыбнулся — робко, виновато.
Стоял напротив окна. Я не закрыл шторы, и уличный свет обрамлял его фигуру, как в кино.
Высокий. Широкие плечи. Знакомый силуэт.
Мой...

Он был в моей спальне.
Совсем рядом с кроватью.
А я — в пижаме. Ощущение полной незащищённости.
Невозможность контролировать себя. Его. Мысли. Тело.

Что-то поднималось внутри. Слишком быстро.
Желание. Тоска. Запрет. Вина.
То самое, что я почувствовал в саду. Когда он гладил меня.
Когда посмотрел на меня как мой господин.
Мой. Хозяин.

Мать его.
Мой член отозвался первым.
Три месяца воздержания.
И теперь — он. Объект моих эротических фантазий — стоит в шаге от меня. В моей спальне.
Живой. Теплый. Дышит мной.

— Раян, пёсик мой... — тихо сказал он.
Голос тёплый, низкий, как бархатная ткань по обнажённой коже.
— Ты мне не веришь. Или не хочешь. Или, может, думаешь, что так защищаешь меня...
Он сделал шаг ближе. Его взгляд прожигал.
— Но я не хочу этой защиты. Я не хочу покоя. Я хочу быть с тобой. Я хочу тебе служить.

У меня пересохло во рту.
Грудь сдавило.

— Я всё знаю. Всё помню. Я не принял этого и не приму. Никогда. — Его голос дрогнул. —
Я никогда не перестану бороться за тебя. Пусть даже сам не знаю как. Ты... слишком внутри меня. Я просто... не могу отпустить.

Он подошёл почти вплотную. Я почувствовал его дыхание у самого уха.
Содрогнулся. От жара, от нежности, от собственного предчувствия.

— Мы не можем быть вместе для других. Для мира. Но, может... Может, ты позволишь мне быть с тобой здесь? — Он дотронулся до моей груди, прямо над сердцем. — Вот тут.

Он взял мою руку и приложил на свою грудь.
Я почувствовал, как бешено колотится его сердце.
Он нервничал. Сильно.
Или... возбуждён?

— Кёнмин... — прошептал я. — Ты... пожалеешь потом.

Он посмотрел на меня. Медленно выдохнул.

— Ты пожалел о тех четырёх неделях?

— Нет... — Я опустил взгляд. — Я пожалел, как они закончились.

Он не сразу ответил. Только смотрел.
И в глазах у него было что-то... смиренное и прекрасное.

— Вот и я не хочу, чтобы наши следующие четыре недели закончились так же.
— Он улыбнулся почти нежно. — Раян... Я люблю тебя. Сейчас. Здесь. Каждой клеткой.

И в этот момент Кёнмин — мой господин, мой кошмар, моя боль и моя любовь — стал на колени.

Медленно. Торжественно.
Не отрывая от меня взгляда.

Я замер.

Он не опускал головы, не каялся.
Он не просил.
Он... клялся.
Своим телом. Своим смирением. Своей силой.

Колени коснулись пола.
Пальцы его рук — моих бёдер.

Моё сердце забилось вдвое быстрее.
Я чувствовал, как его дыхание касается моего живота.
Как его взгляд медленно поднимается вверх — к моим глазам.
И в нём нет ничего, кроме света.

— Я всегда приказывал. Всегда управлял. — Он говорил ровно, спокойно. — Но сегодня... позволь мне быть твоим. Твоим слугой. Твоим рабом. Твоим Кенмином.

Я сжался. Вся воля, вся защита, вся броня — дала трещину.
Я хотел оттолкнуть его.
Сказать: «Ты сумасшедший»,
«Это неправильно»,
«Ты меня уже терял».

Но моё тело... уже знало ответ.
Как и сердце.

Он взял меня за бёдра.
Крепко.
Словно опасался, что я исчезну.

И сквозь тонкую ткань пижамы его губы коснулись моей кожи — чуть ниже пупка.
Один поцелуй.
И всё.

Внутри что-то сорвалось с цепи.
Медленно, неумолимо.

— Кёнмин... — выдохнул я, сдавленно. — Вставай. Не выдумывай... Это неправильно... Это...

Но он не слушал.
Точнее — слышал, но знал, что эти слова не от сердца.
Он лишь поднял ткань пижамы выше — и поцеловал уже обнажённую кожу.
Медленно, горячо.
С языком.
Мой живот вздрогнул. Мурашки побежали по позвоночнику.

А потом...
Он выдохнул. Прямо на кожу.
Горячо. Влажно.
Я дернулся.

Мой член напрягся мгновенно.
Больно.
Три месяца молчания, три месяца самообмана — рухнули в одну секунду.
Я замер, вцепившись пальцами в его волосы. Не толкая...
Просто держась.
Как будто только это удерживало меня от падения.

Он не поднимал глаз.
Не говорил ни слова.
Только гладил мои бёдра.
Будто смиренно просил разрешения быть здесь. Быть со мной.

А я...
Я сдавался.
С каждой секундой, с каждым его движением — я сдавался.
Разум ещё пытался сопротивляться.
Но тело... тело давно знало, что победа — не за ним.

Моё дыхание стало прерывистым.
В груди жгло.
В ушах — стук крови.
А внутри...
Внутри просыпался тот, другой я.
Тот, который живёт только для него.
Только с ним.

— Прикажи мне, — прошептал он вдруг.
Голос стал другим.
Низким, глубоким, уверенным.
— Прикажи мне, мой пёсик...

Он поднял на меня глаза.
Медленно, как в замедленной съёмке.
Взгляд снизу вверх.
Полный преданности. И чего-то животного, первобытного.
Он взялся за резинку моих штанов.
Слегка натянул. Ждал.

Я сжал его волосы сильнее.
Пальцы дрожали.

— Ты... — выдохнул он, глядя на меня снизу вверх. — Ты мой господин...

И в тот миг я сдался.
Окончательно. Без остатка

Я застонал, зарычал, впился в его волосы.

— Отсоси мне, Кенмин, — выдохнул я сквозь зубы.
Голос был хриплый, почти чужой.
— А потом просто трахни меня. Как своего пёсика. Как шлюху, которая три месяца стонала по тебе во сне...

Он поднялся с колен — не полностью. Лишь чтобы прижаться ко мне, целуя.
Тело в тело. Губы рядом.
Запах его кожи — это был наркотик.
Мой наркотик.

А потом он снова опустился.

Медленно. Уверенно.
Не как подчинённый — как мужчина, который сам выбирает встать на колени.
Как король, который вручает свою корону тому, кого считает достойным.

...И всё.
Всё, что я ещё называл разумом, реальностью, сопротивлением — исчезло.

Я сам стянул штаны, даже не чувствуя, как пальцы дрожат.
Сам взял его за волосы, мягко, но властно, и потянул ближе.
Его тёплое дыхание — у моего бедра. Его губы — на моей коже.

И я сам начал трахать его рот. Песик трахал рот своего господина...

Медленно сначала. Осторожно.
Но потом... потом я перестал сдерживаться.

Он принимал меня весь — до конца.
Иногда задыхался, но не останавливался. И когда я не давал передышки — он не сопротивлялся. Только ещё крепче держал меня за бёдра.

Его язык играл, зная каждый изгиб, каждый нерв, каждое моё желание.
Я не просил нежности — я жаждал огня.
И он давал его.

Его руки скользнули вниз — с бёдер к моей заднице.
Он начал мять её — уверенно, с нажимом, с похотью.
Пальцы соскользнули к моей дырочке, гладя её, дразня, и я вздрогнул. Она пульсировала, как будто жила сама по себе, просила, умоляла...

Он понял.
Один палец. Половина. Этого хватило.

Я сорвался.
Я кончил, без предупреждения, с громким стоном, глубоко в его горле.

Он закашлялся — чуть отпрянул, будто хотел освободиться, но я удержал его голову обеими руками.

— Глотай, — выдохнул я. Не просьба. Приказ.

Его глаза поднялись на меня — влажные, тёмные, любящие.
И он подчинился.

Он проглотил всё, вылизал остатки, медленно, со вкусом — и только тогда я отпустил его.
Он поднял голову. Улыбка. Такая счастливая, тёплая...
Я снова стал твёрдым. Просто от его вида. От  счастья видеть его у моих ног.

— Вставай, — выдохнул я, голос срывался. — Ты ещё не закончил.

Он поднялся... и тут же впился в мои губы. Жадно. Глубоко. Почти с отчаянием.
Мои пальцы уже рвали его пуговицы — пиджак, рубашка, брюки... всё мешало. Всё раздражало.

Слишком медленно. Слишком долго. Я не мог ждать.

Я толкнул его к дивану — тот оказался ближе, чем кровать.
Он сел, и я тут же упал на колени. Там, где мне и место.

Его член давил на молнию. Я расстегнул её — осторожно, с трепетом.

— Мой господин... — прошептал я, дрожа пальцами. — Я хочу его. Прямо сейчас.

Он усмехнулся. Довольно. Глядя на меня свысока.

Он снова стал Господином. Моим. Как должно быть. Как я хочу.

Я наклонился. Целовал его живот, потом — ткань трусов.
Вдохнул. Его запах. Пот, кожа, возбуждение.

Как наркотик. Как дом.

Я стал лизать его через ткань, почти срываясь. Не в силах остановиться.
Он застонал — тихо, глухо. И сам сдвинул резинку трусов.
Его член выскользнул, напряжённый, полный крови.

Он сжал его у основания. Немного подёргал.
Показательно. Медленно.

— Что, песик, соскучился по члену своего хозяина? — хрипло усмехнулся он. — Кончаешь о одного вида?

Я не ответил. Просто открыл рот и медленно провёл языком по всей длине.
До самого конца. И обратно.

Он выгнулся. Зарычал.
А я чувствовал — буду кончать, не касаясь себя.
Если он только прикажет.
Я засмеялся...
И, чёрт, я действительно едва не кончил.

— Да... — прошептал я. — Могу ли я взять его в рот?

Я попросил. С надеждой. С жаром.
Мы снова играли...
Господин и песик.
Как же мне этого не хватало.

— Очень хочешь? Прямо сейчас в штаны наделаешь? — Он провёл членом по моему лицу. По губам. По щеке.

Запах сводил с ума.

Я машинально опустил руку и начал дрочить — просто не мог удержаться.
Он тут же перехватил моё запястье, резко, властно. Облизал ладонь. Завёл руку за спину. Вторую — туда же.

Он сел удобно, ноги чуть раздвинул, чтобы мне было легче.

— Соси.

Одно слово.
Не «пожалуйста», не «я тебя люблю».
Просто — «соси».
Это был не вопрос. Это был приказ. Наш. Настоящий.

Я наклонился. Взял его в рот.
Глубоко. Медленно. С трепетом, от которого почти звенело в ушах.

Мне было неудобно двигаться с заломленными руками.
Поэтому он сам поднимал мои бёдра, сам вбивался глубже, трахая моё горло —
Так же, как я делал с ним всего несколько минут назад.

И я позволял. С наслаждением. С жаром.
Потому что он — мой господин.
А я... его.

Его член разрывал мой рот. Слюни текли по подбородку, моя собственная плоть ныла, анус сокращался в ритме его толчков...
А когда он кончил — не дал проглотить. Схватил меня за волосы, поднял голову.

— Что? Почему?.. — заскулил я, не понимая.

Он молча собрал сперму с головки своего члена, резко повернул меня — и уложил на свои колени вниз головой, на живот.
Хлестнул по заднице.
Я вскрикнул — от боли, от удовольствия.
Он раздвинул мои ягодицы, провёл пальцем по щели — сперма скользила, горячая, липкая.
Стал давить внутрь — сначала один палец. Потом второй.
Он трахал меня пальцами — медленно, с нажимом, давя на простату.
Я лежал у него на коленях, с открытым ртом, с членом, который снова оживал. И не только у меня.

— Кто-то, я смотрю, очень скучал по своему песику, — выдохнул я с усмешкой. — Десять минут — и снова всё твёрдое.

Он зарычал. Наклонился. Укусил за ягодицу — сильно.

— Всё это ты. Всё — твоя дырочка. Такая... Я хочу быть в ней. Сейчас же.

Я встал. Поцеловал его — коротко, быстро, с дыханием на вздохе.

— Сейчас принесу смазку.

Он кивнул медленно, с усмешкой, и стал дрочить себе, не сводя с меня взгляда — голодного, тёмного. Он был в образе.. и я тоже... Наша игра, только наша.

— Давай, пёсик, ищи свою грёбаную смазку, — сказал лениво. — Или тебе опять в сухую?

Я поспешно распахнул шкаф. Нашёл тюбик, спрятанный в одежде. Пальцы дрожали, всё валилось.
Он усмехался, глядя на это с дивана, будто на шоу.

— Жалкий... — проговорил он, когда я вернулся, запыхавшийся, смазав себя и его. — Точно всё ещё мой. Только мой.

Я залез на него, лицом к нему. Он схватил за талию, поднял.

— Считай, Раян. —
— Что?..
— Раз. Два. Три. —
Он вжал меня на себя резко, до конца. Я взвыл.

— Тише, пёсик, — выдохнул в мои губы. — Ещё кто-нибудь прибежит. Подумают, что тебя убивают.

— А разве это не так?.. — захохотал я, хватая его за плечи, привыкая к боли и раздвинутому внутри телу.

Он начал двигаться — снизу, резко, грубо. Я едва держался.
— Сиди ровно, не падай, — прошипел он, — а то я тебя сам на член привяжу.

Я пытался двигаться. Не получалось. Он вбивался в меня глубоко, будто наказывая. Взял меня за горло — сильно. Так, чтобы чувствовать давление, но не перекрыть совсем.

— А вот теперь скажи, кто ты.
— Я... — задыхался. — Я твой...
— Не слышу.
— Я твой пёсик, сэр... Твой.

Он усмехнулся.
— Конечно мой. Смотри, как твоя дырочка меня жрёт.

Он ударил ладонью по моему заду — звонко, резко. Я застонал. Он усилил хватку на горле.

— Как ты собрался трахать жену, если тебя вот так дерёт твой хозяин, а ты молишься, чтобы он не останавливался?

Я дрожал. Тело горело. Боль, возбуждение, унижение — всё смешалось. Моя любимая смесь.
Я обхватил его за шею, стал сам прыгать сильнее. Он отпустил горло — и сразу прижал к себе, крепко.

— Вот так. Мой сладкий, мой любимый. Люблю тебя... — шептал он уже нежные слова, гладя по спине.

И этот контраст: боль, жесткость внизу в моей заднице, и его ласковые руки, слова.... Это было так сильно, так невероятно.

Мы двигались быстро. В унисон. Бешено. Я захлёбывался в звуках, стонах, рычании.
Он вцепился в мои волосы, тянул назад, шепча в губы:

— Кончи. Сейчас же.

Я закричал — и кончил. Сильно. На его живот, грудь, между нашими телами. Он зарычал и вбился в меня до конца — жёстко, тяжело — и сам слил всё внутрь.

Мы оба рухнули. Мокрые. Потные. Я на нём, он подо мной. Его руки — на моей спине, гвоздями в коже.

— Ты мой. Даже если женишься. Даже если сбежишь. Всё равно мой.

Я только выдохнул:

— Да...

Мы дышали в унисон. Горячие, трепещущие. Живые. Молчали. Дыхание постепенно выравнивалось, но сердце — наоборот — билось сильнее, чаще, будто в панике.

— И что нам теперь делать, Кёнмин?.. — прошептал я, сидя на нём.

Его член был еще внутри, но я пошевелился — и он вышел. Я слегка поправил его рубашку, растегивая сильнее, и устроился на его коленях, как ребёнок. Он обнял меня. Почти нежно. Почти спокойно.

— Не знаю, Раян, — тихо сказал он.

— Как это — не знаешь? — нахмурился я. — Я думал, у тебя есть план. Я думал, ты всё продумал...

— Нет. У меня был только один план: вымолить твоё прощение. Доказать, что я тебя люблю. А дальше... импровизация. Я вообще не собирался спать с тобой ещё этим утром.

— И что теперь? Сделаем вид, что этого не было? Ты просто поедешь домой?

Он поднял моё лицо, нахмурился. Сжал пальцами мой подбородок, удерживая взгляд:

— Нет, Раян. Я домой пока не собираюсь. И нет — я не буду мешать вашей свадьбе. Но... и просто так отпустить тебя не смогу.

— Ты противоречишь сам себе, — фыркнул я. — Ты что, хочешь просто трахаться со мной, пока я не женюсь?

— А ты позволишь?

Я задумался. Потом лёг обратно на его грудь. Спрятался в ней. От него. От себя. От всей этой реальности, в которой невозможно дышать.

— Это не будет как тогда... в поместье, — тихо сказал я, глядя на свои ладони. — У меня теперь другая жизнь.

Я посмотрел на него. В его взгляде — всё сразу: и надежда, и тревога, и усталость. Он ждал. Но не перебивал.
Я говорил.

— Я почти всё время с Мириам. С отцом. У меня встречи, подготовка, события, даже интервью. Почему-то вдруг мы стали до жути популярны. Пара года, может, слышал?

Я хмыкнул. Невесело.

— Так, мельком, — кивнул он.

— Это произошло резко. Странно. Всё благодаря пресс-службе дворца. Они говорят, это выгодно короне. Выигрышный имидж. «История любви длиною в жизнь». Принц, который с детства любил свою принцессу. Не роман с горничной, не Золушка, но все равно красиво. Им нравится эта версия.

Он нахмурился. И мне стало неловко. Я тут же добавил:

— Кенмин, просто... ты должен понимать, если мы и сможем видеться — то только украдкой. Тайно. Мельком. Урывками.

Я замолчал на секунду, сглотнул.

— Это будет больно. Для тебя. Для меня. Это будет... унизительно.

Он продолжал молчать. Я чувствовал, как тяжелеет воздух.
Как будто время замерло между нами, не зная, куда падать — в прошлое или в будущее.

— Я не хочу тебя прятать, — выдохнул я наконец. — Не хочу делать тебя своей тенью. Не хочу, чтобы ты стал моим секретом. Моим стыдом. Это... Это обесценивает всё. Нашу любовь. Превращает её в интрижку. В побег. А она — не про это.

— Нет, Раян, — твёрдо сказал он, гладя мою спину. — В глазах других — может быть. Но не в моих. В моих — я просто буду с человеком, которого люблю. Да, не всегда. Да, когда получится. Но хоть так... пока можно.

Я напрягся, чуть отстранился от него.

— Я не знаю, Кёнмин. Мне нужно подумать. Я не уверен, что хочу этого...

— Ты боишься скандала? Что кто-то узнает? Мы будем осторожны...

— Нет. Я боюсь, что станет ещё больнее. Для тебя. Не забывай — ухожу я, а не ты. А больнее всегда тому, кто остаётся.

Я встал. Он не остановил меня.

— Я люблю тебя, Кёнмин. Ты пришёл за моим прощением — ты его получил. А всё остальное... я не уверен.

Он тут же нахмурился, поднялся. Начал поправлять одежду, которая была влажная от пота, от меня, и которую он толком и не снял. Я не предлагал ему остаться — это было бы слишком. Слишком опасно. Слишком близко. Он это понял — и не настаивал.

Я видел, как в нём нарастает раздражение. И почему-то — это вызвало у меня улыбку.

— Чего лыбишься? — бросил он резко, застегивая ширинку.

Он сел на край кровати, стал поправлять рубашку. Я подошёл и поцеловал его в лоб — невинно, почти по-домашнему.

— Потому что как бы ты ни старался быть терпеливым и понимающим — всё равно бесишься, когда не по-твоему.

— Ничего я не бешусь, — буркнул он. — Просто раздражают твои доводы. И то, что ты решаешь за меня.

— Я за себя решаю, пока, — твёрдо сказал я.

Поднял свои пижамные штаны, но не надел. Я весь был в сперме — сначала надо было помыться.

— Ну и решай, — огрызнулся он.

Одет был наспех — рубашка наперекосяк, трусы торчат из пояса штанов, пиджак в руке.

Я рассмеялся и подошёл к нему.
Аккуратно расстегнул рубашку, снова застегнул ровно, заправил. Взял пиджак, хотел помочь — он вырвал.

— Я сам.

— Хорошо.

Он уже собирался уходить, но я подошёл. Поцеловал его в губы — нежно, почти буднично.
Как жена целует мужа перед уходом. Не страстно — но с любовью. Чтобы знал: она рядом.

— Я люблю тебя, Кенмин. Я не отказываюсь. Но мне надо подумать.

— Я остановился в отеле. Жду тебя завтра. Помнишь, как тогда, в поместье? Ты ломался... А всё равно согласился. Ты такой омежка, Раян... Вечно за тобой бегать приходится.

— А ты такой альфа, который думает, что омежка будет течь от одного его вида...

— А разве не так? — усмехнулся он.

— Не думай, что ты победил, — строго сказал я. — Я ещё не согласился.

— Если бы ты хотел отказаться — ты бы уже это сделал. А так... просто даёшь себе время.
Подумать. Успокоить совесть. И прийти завтра вечером. Мириам прикроет тебя.

— Кёнмин, ты ошибаешься. Я не отказался — не потому, что хочу согласиться. А потому что... как раз хочу не прийти. Я не хочу превращать наш роман в тайные встречи. В пошлое приключение.

— Это не будет приключением, если мы любим друг друга.

Я не был с ним согласен. Но спорить не стал. Он поцеловал меня напоследок — крепко, до дрожи в коленях. Потом подошёл к двери.

— Больше так не делай, — тихо сказал я. — Это опасно.

— Если ты не придёшь ко мне в отель — буду, — упрямо бросил он.

— Ты пересмотрел фильмов, — протянул я, уже раздражённо.

Я открыл дверь, огляделся — пусто. Тихо.

— Вроде чисто. Найдёшь дорогу обратно? Ты ведь всегда теряешься — насколько я помню.

— Очень смешно, — хмыкнул он. — Это поместье. Найду.

Я не удержался — чмокнул его в щёку.

— Кёнмин... не жди меня. Чтобы не разочароваться.

— Я как раз и жду — чтобы не разочароваться.

Он улыбнулся.

И ушёл.

Я закрыл дверь и прислонился к ней. Больше не улыбался.

Медленно сполз по стене, сел на пол. Вся эйфория ушла. И осталась только... правда.

Я начал плакать.

Потому что любил.
Потому что не мог больше злиться.
Потому что уже не держал обиду.

А значит — прощал.
А значит... снова терял. И от этого — было ещё больнее.

Кёнмин... ты всё-таки моя погибель.

***

Кёнмин

Я вошёл в номер. Улыбался. От чувств. От счастья. От него. Сердце колотилось в груди — живое, настоящее. Я закрыл за собой дверь...
И всё выветрилось.

Улыбка исчезла с лица, как стертая мелом линия.

Я соскользнул вдоль стены на пол. Уткнулся лбом в колени.

Вся та уверенность, которую я только что показывал ему... Исчезла.

Браво, Кёнмин. Сильный. Холодный. Господин.
Показное спокойствие, фальшивое принятие — «главное, что мы сейчас вместе»?

Полная чушь.

Я не хочу быть с ним «сейчас». Я хочу быть с ним всегда.

Не отрывками.
Не украдкой.
Не как призрак, которого прогоняют с рассветом.

Не как вор, крадущий своё же счастье.

Я начал плакать.
Тихо. Не сдерживаясь.
От жалости к себе.
От боли за него.

И — от любви.
От такой любви, которая сжигает.
Не отпускает.
Не прощает.

— Раян... Почему ты, чёрт возьми, принц? Почему не нищий... Почему не просто мой?