ОКСЭР

Раян

Он был у нас дома.

Сидел напротив него за длинным обеденным столом. Скатерть, фарфор, хрусталь, французские вина. Отец постарался — будто это дипломатический ужин, а не просто встреча с «другом невесты». Зачем? Что его так в нём привлекло? Любовь к гобеленам и соколиной охоте?

Мириам — рядом, отец — во главе стола. Нас всего четверо, но ощущение было, что тесно. Слишком тесно. Я почти не участвовал в беседе. Только чтобы не казаться вообще немым. Да и зачем? Кёнмин справлялся сам. Идеально.

Эти два дня без него... не мешали мне думать о нём постоянно.
Но, странно, это были не тревожные, не злые мысли. Скорее — предвкушение. Волнительное, немного пугающее... Но точно из тех, что вызывают радость.

Глупо. Это ведь ничем хорошим не закончится. Я точно знал. Знал, когда не мог уснуть, прокручивая наш разговор. Знал, когда вспоминал, какой он был в смокинге. Проклято красивый. Проклято мой.

Знал...
Когда вчера курьер принёс коробку с новыми манхвами.

На этот раз — с записками. В каждой книге. По нескольку. Его мысли.

Что-то вроде: «Ну не придурок ли этот альф?»
Или: «Когда у омеги течка, разве альф вообще способен соображать?»
Или: «Омега не понимает, что альф раскаивается. Мы все ошибаемся...»

Он прислал пять манхв. Все — про предательство. И прощение.

Намёк был не просто в лоб. Это был прямой удар в солнечное сплетение.
Он мог бы просто записать видео и отправить его по почте — вышло бы куда менее очевидно.

Я прочитал всё. От корки до корки. Даже оставил пометки прямо поверх его реплик:
«Когда у омеги течка, разве альф может соображать?» — «Если не может, пусть хотя бы учится разговаривать потом».
«Ошибаются все» — «Да, но вопрос — насколько сильно».

Из-за этого опоздал в храм — на репетицию церемонии.
Отец отругал меня.
Я не стал оправдываться.
Знал всё это.
Но всё равно ждал, когда он придёт к нам на ужин. Наверное, я просто скучал.

Сквозь всю эту обиду и боль, что жила во мне все эти месяца — как кислота, выжигавшая сердце — я всё равно скучал по нему.
Тосковал.
Любил.

Любовь ведь нельзя просто выключить, как лампу на прикроватной тумбочке. Щелк — и темнота.
А было бы здорово, наверное. Сейчас я хотел, чтобы она исчезла.
Хотя раньше был уверен, что буду хранить её, как реликвию. Вспоминать. Жить теми четырьмя неделями, что были у нас.

Может, потом. Со временем.
Когда всё погаснет.
Но он явно не оставлял мне такой возможности — сидел напротив и улыбался всем. Особенно мне. Так невинно, будто просто из вежливости.
Но я-то знаю.

Этот его взгляд — прищуренный, хитрый.
Улыбка — ровная, почти зеркальная, но левый уголок всегда чуть выше.
Никто не замечает. А я — замечаю. Потому что знаю его слишком хорошо.

И как бы сильна ни была моя воля — она всё равно была слабее человека по имени Кёнмин.

И сейчас — я просто молча отрезал кусок мяса, обмакнул в соус и отправил в рот.
Жевал, не чувствуя вкуса.
Он что-то уверенно отвечал отцу — насчёт выборной программы своей матери. Так просто. Так ловко.

Как будто он тут — свой. Как будто это нормально.

Отец... он хочет вернуться в политику?
После смерти матери он ушёл. Десять лет. Посвятил себя бизнесу: земля, аренда, мои лошади...
Но может, в глубине души, он всегда хотел вернуться. Тщеславно, упрямо.
А тут — поддержка такой выдающейся фигуры, как мать Кенмина. Удачная партия. Её взгляды перекликаются с отцовскими: консервативность, честь, долг. Всё это родное ему.
Ирония в том, что ещё пару месяцев назад он ненавидел господина Ли. Звонил мне, ругался, говорил, что я сошёл с ума. А теперь господин Сон — почти друг.

Интересно, как бы он отреагировал, если бы узнал, что это один и тот же человек?
Что этот вежливый, одарённый, остроумный гость — мой бывший.
Тот, кто держал меня на коленях.
Тот, из-за кого я плакал.
И из-за кого — тихо, редко, но по-настоящему — я мечтал отменить помолвку.
Мечтал. Про себя. Только про себя.

— А вы как считаете, Раян? — обратился ко мне герой моих мыслей, приподнимая бровь.

Я как раз в этот момент пил вино.
Вообще их не слушал.
Поставил бокал, сглотнул.

Всё, что я уловил за вечер, — это движение его губ, длина его пальцев, аккуратный маникюр.
Как ему идёт этот летний пиджак из хлопка, как небрежно спадают волосы на лоб. Он их слегка отрастил — и они красиво завивались у висков.
На эту тему у меня были мысли. Много.
И очень неприличные.

А насчёт чего они там вообще говорили?
Кажется, снова театр. Ноль.

Я вытер губы салфеткой, отложил вилку и нож.
Главное — уверенность, и любой бред можно подать, если не как истину, то как вполне достойную точку зрения.

— К сожалению, я не могу с вами согласиться, господин Сон, — начал я, и Кёнмин вежливо кивнул. Но я заметил, как его глаза блеснули лукавством.
Ты меня еще таким не видел, — хмыкныл я про себя. Я тоже не промах в светских разговорах.

— Понимаю, традиционный тайский театр — не для всех. Нужно знать культуру, ценности, помнить о поколениях, которые жили сотни лет назад, чтобы по-настоящему его оценить.
Но... Делать из него балаган в угоду необразованной публике — вам не кажется, что это уже слишком?

Отец ободряюще кивнул, я гордо улыбнулся, а Кёнмин чуть подался вперёд — в мою сторону. Улыбнулся в ответ, отложил столовые приборы.

— Кхун Раян, когда «балаган», как вы его назвали, несёт в себе больше смысла для современного человека, чем история предков, он перестаёт быть балаганом, — ответил он с вежливой мягкостью, но в голосе сквозила насмешка.

Я нахмурился.
Он что, решил спорить со мной о тайской культуре? Он, кореец, который, возможно, выучил слово «ликхэ » за час до вечеринки?

— Тогда это уже не ликхэ, — хмыкнул я. — Вы, если не ошибаюсь, ещё пару минут назад рассказывали, что коллекционируете именно ручные выписки и рисунки, а не фотографии в инсте с современных постановок?

Он коротко засмеялся.
Снисходительно.
Приподнял бровь, глядя прямо на меня.

— Я могу восхищаться и тем, и другим, — спокойно ответил он. — Как, например, вашим домом. Изысканая архитектура XIX века, — он окинул взглядом зал с явным восхищением, — но при этом вы же не сидите здесь при свечах, а пользуетесь всеми удобствами современного мира. Который, уверен, вы не назовёте балаганом.

Отец одобрительно кивнул.
Я уже хотел возразить, что культуру и технологии вообще нельзя сравнивать, когда он заговорил, ровным, спокойным голосом:

— Интересная точка зрения. Особенно для человека, который чтит традиции, но при этом не отрицает прогресс.

Кенмин вежливо улыбнулся:

— Спасибо. Но это всего лишь мои дилетантские размышления. Не сочтите за наглость.

— Что вы, наоборот, — отец сделал приглашающий жест рукой, — я рад услышать что-то свежее. Знаете, у нас семья традиционная... Как-никак, фамилия обязывает. Родственные связи, история — он чуть поднял подбородок, деликатно намекая на нашу связь с королевской семьёй Таиланда, — но это не значит, что мы застряли в прошлом.

— Конечно нет, — подхватил Кенмин. — Я уверен, вы идёте в ногу со временем. Вот, как пример — брак вашего сына.

Мы все нахмурились.
Он же прекрасно знал, куда целит.

А он просто ласково улыбнулся. Прям сама невинность, мать его.
Окинул нас взглядом — и, как ни в чём не бывало, продолжил:

— Только идиот не заметит, что за этим союзом стоят настоящие чувства. Это не брак по расчёту и не глянцевая постановка. Как могли бы подумать — учитывая вашу семью и семью Мириам. Я познакомился с кхуном Раяном лишь на вечеринке — он смотрел только на меня, но говорил как будто с отцом. Или для отца.

Зачем ты это делаешь, Кенмин? Хочешь ужалить? Меня? Его? Всех нас — со всеми нашими фамилиями, нашими традициями и этой вылизанной светской вежливостью, которую ты так изящно — и болезненно — вскрываешь?

— ...но даже тогда я увидел, как они трепетно относятся друг к другу. Дружба, переросшая в любовь. Разве это не прекрасно?

Он взял бокал и поднял его.
Мы с Мириам напряглись.
Я нахмурился.

Пришлось тоже поднять свой. Я не хотел пить за это.
Это была насмешка. Причём тонкая. Почти благородная. Почти вежливая.

Отец тоже не улыбался. Он знал, конечно. Он знал о моих предпочтениях.

Но ему пришлось подыграть. Он тоже поднял бокал. И мы все выпили — за нас, за союз, за счастье.
За любовь, которой нет, и о все за этим столом прекрасно об этом  знали.

Мне это не понравилось.

Всё — эти неуместные тосты, его улыбка — всё раздражало.
Потому что в нашей женитьбе уже не осталось ни грамма искренности.
Она была. До. До него.

А потом остался только долбаный долг — и вечеринка на пятьсот человек в сентябре.

Они продолжили разговор, а я сидел, весь напряжённый.
Восторг и возбуждение, что раньше кипели в груди, сдулись, как детский мыльный пузырь.
Я хотел уйти. Сбежать. От всего. От себя.

Но это было ещё не всё.

Не знаю, как так вышло — я снова почти не слушал их. Просто сидел, уткнувшись в тарелку, пока под конец ужина Кенмин вдруг попросил показать ему сад.

Мириам кивнула, отец остался в столовой, а мы втроём вышли на задний двор.

За нами захлопнулись высокие стеклянные двери, и нас тут же окутал прохладный воздух.
Ночное небо, густые деревья — сад на несколько гектаров казался отдельным миром. Мириам села на лавочку у входа, достала телефон.

— У вас пятнадцать минут, — сказала она, не поднимая глаз, — потом надо возвращаться.
— Что? Почему? — Я резко повернулся к ней.

Ничего не понял. А Кенмин уже потянул меня за руку вглубь сада.

Что они опять придумали? Почему она снова ему помогает?
Как тогда — на той чёртовой вечеринке.
Теперь — здесь.
Что между ними, сговор?

— Убери руку, я сам, — я вырвался из его хватки, но пошёл за ним. Не споря. Не останавливаясь.

Мы добрались до глубокой части сада. Там, среди зарослей, стояла маленькая беседка. Полузабытая, затенённая листвой. Я шагнул туда первым.
Риск быть замеченными — минимальный. Мириам осталась у входа, на случай, если кто-то решит пойти за нами.

— Что это было? — я тут же набросился на него, едва мы сели. — Сначала на вечеринке, теперь здесь. И этот цирк за столом. Господин Сон... ты что, имя сменил?

Он усмехнулся, пожал плечами:

— Нет. Это имя моей матери. У меня их два. Ты знаешь меня как господина Ли. Твой отец — как господина Сон. Но везде я — Кенмин.

Я хмыкнул:

— Удобно. Очаровал моего отца, влез в доверие. Что дальше? Попросишь у него моей руки и сердца? Скажу сразу — как бы ты ему ни нравился, он не согласится.

Он коротко рассмеялся. Невесело. Почти горько.

— Я знаю, — сказал он, и голос его стал тише. — Я опоздал. На два года. Может, тогда он бы и согласился. Но сейчас... сейчас я просто хочу нравиться отцу человека, которого люблю. Разве это плохо?

Люблю.
Он сказал это просто. Как будто это не что-то важное, не что-то, что может перевернуть всё, что между нами было.
Как будто имеет право.

И это не польстило мне — наоборот, разозлило сильнее. Наверное, именно потому, что где-то там, глубоко внутри... я глупо обрадовался. Словно сердце предало меня первым.

— Не говори так, — тут же возразил я, но голос был глухим, неуверенным. — Ты знаешь, ты только хуже делаешь. Мы расстались. Ты не можешь продолжать меня любить. Так же как и я — тебя.

Он повернулся ко мне.
Сел ближе.
Его бедро коснулось моего — я ощутил это остро, как укол.
Но не отодвинулся. Хотя должен был.

Мой господин.
Как я мог оттолкнуть его?
...И как я мог не оттолкнуть?

Всё снова закипало внутри. Боль, обида, воспоминания — всё перемешалось в одну невыносимую жгучую смесь.
Вот как он на меня влияет. Вот почему нам нельзя видеться.
Я не хочу гореть... Потому что в этот раз, я боюсь, сгорю до конца. Живьём. И утяну его с собой.

— Нет, пёсик, — вымолвил он тихо.

Поднял руку. Я напрягся, ожидая прикосновения — почти надеясь на него.
Но он не дотронулся. Только провёл рукой в воздухе рядом с моим лицом. Почти...
Почти как прикосновение.
Но нет.

— Ты не можешь запретить мне тебя любить. Хочешь ты этого или нет.

Я поморщился.

— И что мне с этим делать? С твоей любовью? — Я смотрел в сторону, но чувствовал, как сжимаются кулаки. — Зачем она мне, Кенмин? Ты думаешь, мне нужны твои признания? Твои слова?

— Можешь ничего не делать, — сказал он. — А можешь просто использовать это. Меня. Нас. Я тебе уже говорил: я не за тем пришёл, чтобы возвращать тебя. Не хочу мучить тебя или заставлять снова влюбиться.

Он говорил спокойно, просто — почти отрешённо.
Но я видел, как блестели его глаза. Как дрожала жилка на шее.
Казалось, он ждал, чтобы я возразил. Чтобы сказал, что всё равно его люблю. Что скучал. Что помнил.

Я прикусил нижнюю губу и промолчал.

— Я пришёл попросить прощения. За ту ночь. За то, что поставил тебя на колени. Что не услышал. Что обидел. Предал. Я нарушил нас. Нас — как пару. Даже если нас тогда уже не было.

Я вскинул голову.
Встал резко, как будто от его слов что-то дернуло внутри.

— Тебе не кажется, что после всего... — выдохнул я. — Ты просто приходишь, красиво говоришь... И я должен что? Проглотить всё это?

Он не ответил.
Только смотрел.
Просто смотрел.

Я встал, отвернулся. Но не ушёл.

Потому что уйти — значило бы не увидеть его больше.
А я не был к этому готов.

Вот в чём ужас. Я не хотел прощать. Я не хотел любить.
Но внутри уже расползалось это странное тепло. Мягкое. Тягучее.
Как пелена. Как одеяло в детстве.
Как сено, пахнущее лошадьми.
Как звёздная ночь у моря.

Я молчал.
Он подошёл ко мне. Не обнял. Но медленно, бережно — развернул лицом к себе.

— Ты знаешь, я так мучился все эти три месяца, — тихо сказал он. — Сначала злился. Долго. Не мог тебя простить. Не мог понять. Может, и сейчас до конца не понимаю... Но знаешь что?

— Нет... — ответил я, затаив дыхание.

Мои руки поднялись — как будто сами. Но не коснулись его. Застыли где-то между: да, я хочу его — и нет, мне нельзя.

Всё вокруг замерло: шорох листвы, скрип беседки, стрёкот сверчков — остались только мы и его слова.
Они витали в воздухе, как светлячки в тёмном саду: тихо, но ярко.
Мягкие, живые, почти волшебные.
— Как бы я ни злился на тебя, — продолжил он, — как бы ни считал себя обиженным, преданным, использованным... Я всё равно тебя любил. Хотел быть с тобой. И именно потому, что это невозможно — я злился ещё сильнее. Но любовь не исчезала. Потому что её....

— ...невозможно выключить, как лампу у кровати, — закончил я за него.
Пауза.
— Но я не хочу снова через это проходить. Слышишь? Не хочу, чтобы ты страдал. И чтобы я страдал.  Я женюсь, Кенмин.

Он хмыкнул — резко, почти раздражённо:

— Думаешь, у меня с головой не в порядке? Я прекрасно помню. К сожалению, — добавил он уже тише.

Я усмехнулся, глухо:

— Тогда зачем все эти признания? Чтобы я чувствовал себя виноватым? Зачем был этот тост за столом? Этот укол?

Он улыбнулся — тускло, с надломом:

— За столом я просто не выдержал. Эти традиционные ценности ... всё это — раздражает. Раз уж нельзя сказать в лицо — сказал вот так. Я знал, что никто не заметит. Кроме тебя.

— Меня и Мириам, — хмыкнул я, но без злости.
— Так зачем всё это? Все эти слова? Твои «я тебя люблю»?

Он посмотрел прямо, спокойно:

— Чтобы ты чувствовал себя любимым.
Разве это не прекрасно — знать, что тебя любят?

— Нет, — я хмуро покачал головой. — Когда не можешь ответить тем же — это не прекрасно. Не можешь дать ничего в ответ. Это мучительно.

Я отнял руку. Но он тут же перехватил её — мягко, без усилия, как раньше — и поднёс к губам. Коснулся тыльной стороны ладони. Просто. Почти невинно. Но у меня сердце ёкнуло.

Он взял вторую мою руку — тоже поцеловал. Не отрывая взгляда от моих глаз.

— Ты дал мне очень много, Раян. Больше, чем можешь представляешь.

Он перевернул мою ладонь и поцеловал внутреннюю сторону.
Я должен был остановить его. Оттолкнуть. Возмутиться. Я же... ещё не простил.
Нельзя вот так — просто прийти, сказать пару слов, поцеловать в руку — и чтобы всё стало «как раньше».
Нельзя же?..

Но сердце не слушалось.
Оно... просто пошло в пляс. Глупое, предательское сердце — что с него взять. Уже наворотило делов в мае — и туда же снова.

— И много забрал, — всё же вырвалось у меня.
А он уже целовал нежную кожу чуть выше — туда, где пульс бился бешено, будто сердце вырывалось наружу.

— Мы оба совершили ошибки, — прошептал он. — Тогда ты извинился, но я не услышал. Я был в ярости, в боли. Потом ошибся я. Перешёл черту. Не услышал тебя. Попросил невозможного.
Он поднял голову, сжал мои руки. Крепко, по-настоящему.
Я не ответил. Всё ещё сопротивлялся. Пытался найти в себе ту злость, ту ярость... то, что защищало меня все эти месяцы. Но оно ускользало.

Он провёл пальцами по моей щеке. Мягко. Затем — в волосы. Нашёл резинку, снял. Распустил их.
Как раньше.
Как будто ничего не прошло.

Запустил пальцы, медленно погладил затылок. Мне кажется, я даже прикрыл глаза — от удовольствия, от того, что это он...
Может, стоит уступить?.. Он ведь теперь всё знает. Мы на равных.
И всё равно любит.
И всё равно бережёт.
Так... почему я... ещё...

— Я был готов тогда... изнасиловать тебя, — выдохнул он. — Я так тебя ненавидел.

Его слова отрезвили меня.
Я вспомнил. Его тяжёлое тело. Его злость. Его ужасные слова...
Тогда — они убивали.
Сейчас — будто возвращали к жизни.

Но одного не отменить: он слишком влияет на меня.
И я — на него.

Я выдернул руки из его ладоней.

— Кёнмин, не дави. Всё закончилось. Всё в прошлом. Давай просто... двигаться дальше. Ты со своей жизнью, я — со своей. Я не хочу снова тонуть, снова чувствовать... Снова страдать.

— Раян, страдаешь ты как раз сейчас. Я просто... хочу, чтобы мы расстались не как враги.

— Ты мне не враг, но и не друг, Кёнмин. Пожалуйста. Мне и так тяжело.

— Позволь сделать так, чтобы стало хоть немного легче.

— Ты сам сказал — почти изнасиловал меня. Хотел, чтобы я позвонил отцу. Не услышал стоп-слова. А теперь хочешь, чтобы я всё забыл и перевернул страницу?

Он выдохнул. Тяжело, медленно.

— Ты не веришь, что я искренен? Что я сожалею? Что страдаю от всего этого?

— Я верю. Но это ничего не меняет.

Пауза, вдох. Скорее для себя, чем для него.

— Если ты хочешь услышать: "Я тебя прощаю, желаю тебе счастья" — я могу это сказать. Тебе от этого легче станет?

— Нет. Если ты не искренен, то это — ничего не даст. Прощение нужно не только мне. Оно нужно и тебе.

Я замолчал.
Сердце всё ещё билось — глупо, быстро.
Сердце просило — обними его, прости, просто будь рядом.
Но я уже слушал его однажды. И к чему это привело?

— Мне надо возвращаться. Отец ждёт.

Я сделал шаг к дому, но Кёнмин поймал мою ладонь.

— Раян... не прячься за отцом. За долгом. Здесь нет никого, кроме нас. Это между нами. Между двумя людьми, у которых были, и есть чувства. А чувства... они достойны слова "прощаю". С обоих сторон.

Я сжался.
Он был прав.
Но я боялся. Слишком боялся снова исчезнуть в нём.

— Их уже нет, — выдавил я. — Поэтому и переживать не стоит.

Он сжал кулаки. Мою руку — тоже. Сильно. И посмотрел по другому. Не нежно, не ласково. Он смотрел, как тогда, когда был моим господином.

Как будто не просил — приказывал.
Глазами, голосом, хваткой. Всё снова.
Он опять делал это.
Я уже хотел возмутиться, но он отпустил. Медленно.
Его взгляд вернулся в нежнось, голос сорвался:

— Я не верю тебе. Если бы ты меня не любил — ты бы уже давно послал меня. Ты бы не разговаривал со мной сейчас.

— Послать? Запросто. Вали. И оставь меня в покое. Дай мне жить.

— Я как раз это и пытаюсь сделать.

Я уже хотел снова ответить, когда услышал:

— Ребята, я иду, — голос Мириам, весёлый, чуть ленивый. — Надеюсь, увижу вас одетыми.

Мы отшатнулись друг от друга. Глаза горели. Воздух — как натянутая тетива.

— Тебе пора. Выход найдёшь сам, — бросил я.
Он кивнул. Встал.

Мириам уже шла к нам.

— Я не прощаюсь, Раян, — сказал он.

— Что?.. Мы же всё выяснили. Что ещё ты хочешь?

Он посмотрел прямо, спокойно.

— Тебя. Я не закончил с тобой.

И уже уходя, с легкой, почти озорной улыбкой бросил:

— Не ложись сегодня рано спать.

— Что? Почему?

Но он уже исчез.

⸻

Я остался сидеть. Обескураженный. Возбуждённый. Злой. Опустошённый.

Я почти сдался.
Почти простил.
Но не понимал — зачем.
Что он ждёт от меня?
Чтобы я повернул время назад? Начал с начала?
Но как — если через месяц я женюсь?

Если я поддамся — он будет страдать.
Если не поддамся — страдать буду я.
Так зачем ты здесь, Кёнмин?
Снять вину? Вернуть меня? Убедиться, что я всё ещё твой?
Разве это и так не очевидно?