ОКСЭР

Раян

В голове глухо стучало, живот скручивало, но вроде стало легче. Я начал приходить в себя.
Сколько я был без сознания? Минуту? Час? Вечность?

Вспомнил. Его руки?
Кёнмин?
Не может быть...

Но ещё до того, как понял, где я, кто я, что со мной — я почувствовал его.
Он был рядом.
Его руки осторожно гладили мои волосы. Пальцы медленно скользили по виску, как будто успокаивая.
Он что-то шептал на корейском. Тихо, почти неслышно. Слова не разбирались, но звучали как заклинание — как будто он пытался удержать меня здесь, в этом миге с помощью волшебства.
Его тепло. Его запах.
Я ведь не забыл?..
Наверное, невозможно, забыть частичку себя.

Я мог бы открыть глаза. Прогнать его. Сказать «уйди».
Но не сделал этого.

Лежал.
Без движения.
Одна секунда. Другая.

Я просто был рядом. С ним.

С закрытыми глазами проще. Можно спрятаться. Не видеть боль. Не слышать предательство.
Просто чувствовать. Просто дышать с ним на одной глубине.

Я позволил себе ещё немного.
Ещё один миг, в котором я могу любить его.
Тихо. Без слов. Без прошлого.
Как будто той ночи не было. Как будто я имею право на это чувство.

Его пальцы всё ещё были в моих волосах.
Его дыхание — рядом.
Его голос — почти сливался с тишиной.

Я просто был. С ним.
Как раньше.
Хоть на эти несколько украденных секунд.

Одна.
Другая.

— Раян, тебе так плохо? Позвать кого-то?.. — Его голос прозвучал на английском — и миг был разрушен.
Давно пора.

Я стал открывать глаза. Теперь уже по-настоящему.
Ресницы дрогнули. Свет ударил неярко — из окон лился тёплый отблеск фонарей, звёзд...
Комната была тёмной. Тихой.
Я лежал — на диване, или, может, в глубоком кресле... Посмотрел по сторонам — и сразу опустил взгляд.

Кёнмин стоял на коленях у самого дивана.
Почти касался меня. Плечи — напряжённые.
Он чуть наклонился вперёд, дышал рядом, так близко, что я чувствовал движение воздуха от его вдоха.

Мы встретились взглядом.

Он не отвёл глаз. Не опустил их. Смотрел ровно. Прямо в меня.

Я постарался выдержать.
Но это было тяжело — слишком.
Головная боль. Спазмы в животе. Три месяца ада.
Три месяца, в которых я учился не любить его. Не вспоминать. Не желать.
Тщетно. Напрасно.

Потому что сейчас — всё снова вспыхнуло.

Всё, что я хоронил под обидой, под злостью, под памятью о ране.
Под стоп- словом, которое он не услышал.
Под попытками забыть.

Любовь. Вот и всё.

— Что ты тут делаешь? — спросил я, стараясь звучать как можно более равнодушно.
И тут же попытался встать.

— Тебя спасаю, — усмехнулся он, и эта улыбка... была жалкой. Извиняющейся. Почти беззащитной.

— Спас? — я фыркнул. — Отлично. Могу идти?

Я опёрся на спинку дивана, кряхтя выпрямился. Он тут же потянулся, чтобы помочь, но я оттолкнул его.
Не рукой.
Словом.

— Я сам. Спасибо, что подхватил, когда я упал в коридоре. Но дальше — сам.

Он нахмурился, руку убрал — неохотно, но молча.
Стоял рядом. Следил.
Смотрел на меня с таким вниманием, будто от каждого моего движения зависело что-то важное.

Я сел, почти прямо.
Дотронулся до головы. Не кружится. Мир вроде бы держался на месте.
Живот тоже затих. Возможно временно. Но мне было всё равно.

Он отошёл — не говоря ни слова.
Я прищурился, провожая его взглядом.
Не хотел ничего спрашивать. Ничего знать.
Кроме одного:

Зачем ты пришёл? Зачем ты здесь?..

Он вернулся — со стаканом воды и чем-то ещё в руке.

— Прополощи рот, — сказал спокойно. — Тебя вырвало. Наверное, мерзко во рту.

Он протянул стакан. Не стал меня поить — просто подал. Во рту действительно был отвратительный вкус горечи. Я молча взял.

Откуда вода?.. Где он нашёл стакан?

— Куда выплёвывать? — спросил я, ещё не сделав глотка.

Он покачал головой, снова улыбнулся — чуть виновато:

— Подожди. Что-нибудь найду. Это, кажется, комната отдыха для персонала. Должна быть посуда.

Он встал, достал телефон, включил фонарик.
Лучи света от экрана разрезали полумрак: тусклая мебель, шкаф в углу.
Он подошёл, открыл дверцу, стал рыться.
Я просто сидел.
Руки сжимали стакан, голова откинулась на спинку дивана.
Я смотрел, как он ищет.
И... не хотел, чтобы он спешил.

Он вернулся с какой-то глубокой тарелкой.

— Давай сюда.

Я кивнул, сделал глоток. Прополоскал. Выплюнул. Ещё один — чистой воды. Уже проглотил.

— Спасибо, — выдохнул я.
Вежливость — единственное, что оставалось от прежнего меня.

Он улыбнулся. Взял стакан, поставил рядом — возле тарелки. Пахло неприятно. Или мне только казалось?

Он достал из кармана платок. Протянул руку — и вытер уголки моих губ. Ласково. Медленно.
Не отрывая взгляда.

Я сразу напрягся. Весь. Как струна.
Это прикосновение...
Слишком нежное.
Слишком знакомое.
Слишком как раньше.

— Не надо. Я сам, — выдавил я.

Мне нужно было его остановить. Сейчас — это было слишком. Слишком близко. Почти смертельно опасно для меня.

Он кивнул и отдал мне платок. Не спорил. Не настаивал.
Я вытер губы. Вернул ему — осторожно, будто этот платок был чем-то гораздо большим.

— Ты вообще сегодня ел? Или снова голодаешь? — спросил он, как бы между прочим. Почти буркнул.

Голос был хмурый, но в нём слышалось что-то... привычное.
Как раньше. Когда ругал меня за пропущенный обед. Когда приносил сладости в мой кабинет. Когда ворчал, что я так себе и желудок, и зубы испорчу — а потом садился рядом и ел со мной.

Это ведь было?.. Или всё же приснилось?

— Не твоё дело, — выдавил я.
Да. Приснилось. Точно.

Я прикрыл глаза. Снова открыл. Подташнивало, но уже не так. Выдержать можно.

— Сколько я был без сознания?

— Минуты три, — ответил он просто.

— Хорошо. Значит, никто не заметит моего отсутствия.

— Думаю, нет, — сказал Кенмин. Спокойно. Почти мягко.

Я опёрся на спинку дивана, осторожно наклонился вперёд, чтобы встать.
Он тут же подался ко мне — поддержал.
Я не отстранился.
Мигрень никуда не делась, в глазах ещё резало от боли. Я мог снова упасть.

— Зачем ты здесь? — спросил я.
Снова. Тихо. Ровно.

Мы стояли.
Он — рядом.
Я — держался. Пока мог.

— Дальше я сам, — добавил я и отстранился. Почти не глядя.

Я оттолкнул его руку. Он поморщился, но кивнул. 
Остался рядом — так близко, что я видел каждую черту его лица.
В зале был он. Я не ошибся тогда.
Смокинг, прическа, осанка. Уверенность, которая всегда бесила и восхищала.

Он был великолепен. Как всегда.
Это только я был разбит. Жалок.
Казалось мои три месяца разложения изнутри — против его трёх, прожитых как просто время.
Просто девяносто дней.
Просто сезон. А у меня — вечность.

— Я хочу поговорить с тобой, — вымолвил он, смотря прямо в глаза.
Голос был низким, твёрдым. — Попросить прощения.

Я чуть не рассмеялся. Глухо. Зло.

— Прощения?.. Это шутка, да? Чтобы я снова влюбился?Снова стал твоим песиком? Как раз за месяц до свадьбы. Удобно.

Мой голос дрожал. Злость пробивалась сквозь усталость.
Я не хотел его видеть. Я слишком ещё чувствовал.

— Что, хочешь, чтобы я окончательно потерял себя? Чтобы снова страдал? Мучился? Это твоя месть? Той ночи тебе оказалось мало?

Он открыл губы, вдохнул. Опустил глаза, потом поднял.

— Я за ту ночь и хочу попросить прощения.

Я резко шагнул к двери. Слишком резко.

Он тут же подхватил меня под талию.
Крепко. Сильно.
Его руки — как прежде. На долю секунды я застыл.
Тело отозвалось сразу: дыхание сбилось, сердце — щёлкнуло болью.
Я дышал им. Впитывал его.
Как будто всё это время жил без воздуха. Наверное так и было.

Но смог  вырвался. Отступил. Остановился.

— Не надо мне твоё «прости». Не надо ничего.

Я не кричал.
Не истерил.
Просто... сказал.
С дрожью. С тихой, выжженной злостью.

— Я три месяца пытался забыть. Пытался жить. У меня получилось. И вот — снова ты.

— Получилось?.. — с надломом переспросил он. — Я тебе не верю. Ты похудел, ты еле держишься на ногах.

— А с чего ты решил, что это из-за тебя? — хмыкнул я, стараясь звучать уверенно.
Шаг к двери. Аккуратный. Медленный. — Просто много дел перед свадьбой. Спать, и есть — некогда.

Я видел, как мои слова ударили. Я даже этого хотел.
Вот что ты со мной сделал, Кёнмин.
Я хочу жалить. Я хочу ранить.

— Хорошо, — сказал он ровно, догоняя меня. — Не из-за меня.

Он открыл дверь.
Я фыркнул:

— Джентльмен хренов. Дверь открываешь, губы вытираешь... Что, записался на курсы «Как не выглядеть придурком»?

Он тихо, глухо засмеялся.

— Я и раньше вёл себя с тобой предельно галантно. Просто тебе нравилось другое...

Он замолчал.
Сделал полшага ближе, и склонился к моему уху. Почти шёпотом:

— Тебе же нравилось, когда я не джентльмен.

Блядь.

Моё тело... Даже сейчас. Даже измотанное, злое, на пределе — оно откликнулось. На голос. На интонацию. На его дыхание рядом.

Сердце сбилось с ритма.
Кровь ударила в уши.

Темнота коридора — единственное спасение. Надеюсь, он не увидел, как я покраснел.

Я выровнял дыхание. Поджал губы. Медленно выпрямился.

— Если ты закончил успокаивать свою совесть, могу ли я вернуться к своей невесте? Она меня ждёт.

Я попал. Угадал. Он тут же поморщился.

Мы вышли в коридор, и он внезапно остановился.
Я тоже. Зачем?
Почему не пошёл дальше, не оставил его?
Почему даже сейчас, даже вот так — он ведёт, а я... ведомый?

— Раян... могу я навестить тебя завтра? Просто поговорить?

Он, кажется, нервничал. Смотрел с надеждой — с той самой, от которой меня сжимало изнутри.

Я сглотнул. Заставил себя не поддаться. Не поплыть.

— Нам не о чем говорить, Кёнмин. Мы всё сказали друг другу. То есть ты сказал. А я... Я больше не хочу через это проходить. — Я смотрел на него не зло. Просто устало. Почти обречённо. — Три месяца ада. И ты хочешь снова кинуть меня в него?

— Ты же сам сказал, что не из-за меня похудел, — не удержался он.
Криво усмехнулся:

— Раян... разве мы с тобой, разве мы заслуживаем, чтобы расстаться вот так?

— Мне казалось, ты именно этого и хотел, — отрезал я.— Хотел — и получил. Или было мало? Теперь ты хочешь дожать? Поставить на колени? Заставить умолять?

— На колени... — он усмехнулся.
Без радости. Без злости. Там была только усталость. И надлом.
Это было страшнее всего.

Он смотрел с такой покорной надеждой — как будто боялся дышать.
А я... я сжался ещё сильнее.

Моё сердце, которое всё это время болело — снова разрывалось.

Болело, несмотря на обиду. Несмотря на злость. Болело, потому что любило.

— Я бы с удовольствием увидел тебя на коленях, — пошутил он.
Подмигнул.

Я резко прервал:

— Перестань. Это неуместно. Я почти женат.

— Вот поэтому я и хочу не видеть тебя на коленях. А... поднять тебя с пола.

— Что?.. — я нахмурился, сбитый с толку. — Не говори загадками. А лучше — вообще не говори. Ты приехал поиздеваться? Посмотреть, как я живу без тебя? Увидел? Насладился? Тогда катись обратно.

Он тяжело выдохнул. Мы пошли вдоль коридора — медленно, осторожно. Рядом. Но как будто между нами лежала жизнь. Прожитая. Сломанная.

Вот так люди и становятся чужими?
Один миг... Кажется, ещё вчера ты был готов умереть за него, а теперь идёшь и думаешь:
зря не умер.
Ведь теперь — ещё хуже. Когда живёшь.

— Раян... Я приеду к тебе. Поговорить. Хочешь ты этого или нет.

— Как удобно. Как по-кенминовски. — я фыркнул, даже не глядя на него. — Вот он — ты настоящий. Не тот, кто говорит "прости" и открывает двери. А этот. Упрямый, самодовольный, непрошеный. Тот, который ломает.

Он снова вздохнул. Длинно, глубоко. Кажется, внутри у него тоже что-то хрустнуло.

— И тот, и этот — это я. Ты прекрасно это знаешь. Так же, как я знаю, что тебе тяжело.
Не из-за свадьбы. А из-за меня. Нас.

Он говорил мягко. Но каждое слово — било по нерву.

— Позволь мне это исправить.

— А потом что?  Что ты захочешь в знак благодарности... меня? Отмену свадьбы? Побега на необитаемый остров?

— А всё это разве можно? — он криво усмехнулся. — Давай тогда выберем остров на Средиземном море. Мне там всегда нравилось.

Снова это. Шутка. Словно ничего не было.

Я скрипнул зубами.

— А я предпочитаю холодное море. Жара надоела.

— Тогда поехали на Северное, если там остались хоть какие-то острова, а не одни ветряки...

И снова — шутка. Уже мягче. Почти беззлобная. На этот раз я только выдохнул. Почти пришли. Ещё пара шагов — и нас могут увидеть.

Голова прояснялась, я смог выпрямиться. Поднять плечи. Маску.

— Хорошего тебе вечера... На вечеринке, посвящённой моей свадьбе, — проговорил я отчётливо, с чуть поднятым подбородком.

Он нахмурился. На долю секунды — но я заметил. И тут же добавил, мягко, почти ласково:

— Только не налегай слишком на шампанское.

— Почему? — прищурился он. — Волнуешься? Вдруг мне станет так же плохо, как тебе...Ты тогда рот мне вытрешь?

Я посмотрел на него. Прямо в глаза.
Блестящие. Колкие. Родные.
Свет из зала уже доставал до этого участка коридора, и я видел его отчётливо.

Он тоже похудел. Не так, как я — но всё же. Только... ему это шло. Скулы стали резче, губы — чётче. Он был красив. Слишком. Или это я делал его таким? Моя тоска. Моя любовь. Моя боль.

Я вдруг невольно захотел... обнять. Просто вдохнуть его запах. Прижаться лбом к его плечу. Спрятаться в нём, как тогда. Когда я ещё мог.

— Нет, — отрезал я. — Не вытру. Так что просто... следи сам за собой.

Я шагнул вперёд — но он тут же поймал меня за локоть.
Сильное, уверенное прикосновение.

Как раньше.

Мой господин. Нет. Нет, Раян, держись.

— Отпусти, — процедил я сквозь зубы. — Ты переходишь черту.

Он не отдёрнул руку. Наоборот, сделал шаг ближе. Вплотную. Дышал почти в губы.

— Я приеду на неделе к тебе.

— Тебя никто не пустит. Особенно отец. Я сейчас живу у него.

— А если пустит?.. — он чуть склонил голову. — Ты поговоришь со мной?

— Ха. И как? С пистолетом придёшь? Угрожать будешь?

— Нет, — легко сказал он, пожимая плечами. — Он сам меня пригласит.

— Что?.. — я опешил.

А он только усмехнулся.
Отпустил мою руку.
Выпрямился.
Поправил смокинг.
И снова стал тем, кем всегда был. Горд. Безупречен. Красивый — до боли. До дрожи. До ненависти.

— Ты забыл, кто я? — он смотрел прямо в меня. — Я тебе всегда говорил: я достоин быть рядом с принцем... А он — рядом со мной.

Он наклонился к самому моему уху. Голос — тихий, почти шепот.

— Я не за тобой пришёл, пёсик. Не за тобой... Я пришёл вернуть тебе то, что должен.

— И что же? — выдохнул я. Почти не дыша.

Он выпрямился. Смотрел в лицо. Улыбнулся.

— Доверие.

И ушёл.

Просто развернулся и пошёл прочь. Лёгкая, гордая походка. Без страха. Без обернуться.

А я стоял. Стоял в коридоре, смотрел ему вслед — И внутри расплывалось солнце.

Оно поднималось... Сжигало лёд, который всё это время жил во мне. Затмевало тучи.

Я не хочу. Я не хочу снова гореть.

Но, кажется... Я уже сам сделал шаг к этому солнцу.

***
Кёнмин

Я вернулся в зал, оставив Раяна позади.
Двигался уверенно, ровно, почти спокойно.
Но это стоило мне слишком многого. Больше, чем кто-либо мог бы себе представить.

Когда он упал в мои руки в коридоре...
Когда я обнимал его, прижимал к себе, нес в комнату, я чувствовал слишком многое.
Как раньше. Или как всегда.

Я уложил его на диван... Нашёл стакан на полке, сходил в туалет набрал в раковину воды.
А потом просто замер на коленях перед ним.

Тихо. Без звука. Без дыхания.

Я плакал.
Не всхлипывая, не ломаясь — просто... плакал, глядя на его лицо.
На закрытые глаза, на губы.
Слушал, как он тяжело дышит.

Он снова не ест. Снова мигрени. Снова исчезает — и я ничего не могу сделать, уже ничего.

Мой песик...

Я не стеснялся его так называть.
Потому что он мой. Всегда будет моим.
Женитьба?
Невеста?
Это ничего не меняет. Никто не запретит мне любить его. Никто — даже я сам.

Я провел рукой по его волосам, медленно, сдержанно.
Шептал на корейском, почти в ухо, едва касаясь:

"Раян, любимый... самый родной... единственный... мой..."

Он пошевелился. Веки дрогнули.
Я затаил дыхание.

Когда он открыл глаза и посмотрел на меня...
Комната была в сумраке, свет шел только с улицы, но я всё равно увидел в нём —
всю ту же боль.
И всё то же чувство. То, что было.

Я сжался — от страха, от надежды. Но внутри что-то зацвело.

Я скучал.
Так скучал, что сам забыл насколько. И только сейчас — только рядом с ним — понял это по-настоящему.

Потом мы говорили. Он язвил. Отталкивал. Болью, словами, взглядом.
Я понимал. Не настаивал.
Да, злился. Где-то внутри хотелось вспылить.
Но я удержался. Он имеет право на всё это.

Ему нужно время.
У нас его почти нет, но я готов дать. Сколько смогу.

Я не пришел его вернуть. Я не пришел просить или умолять. Я пришел отдать.

Отдать ему свою любовь.

А дальше — пусть он делает с ней всё, что хочет.

Я остановился у столика с закусками, машинально взял бокал шампанского. Пробежался взглядом по залу, выискивая отца Раяна.

Я уже видел его — сначала на фотографиях, потом полчаса назад, когда мой пёсик стоял рядом с ним. За руку с невестой.
На неё я не смотрел. Не хотел.
Она — просто тень.
Человек, которому повезло быть рядом. Но не вместе.

Я сделал глоток, прикинул, что скажу его отцу, какой подход выбрать...
Но тут сбоку раздался голос. Женский. Узнал сразу.

— Вы что тут делаете?

Я обернулся. Мириам. Сердитая, колючая, взгляд — как лёд.

— Пришли скандал устроить? — прошипела. — Мне вызвать охрану?

— Чтобы скандал получился ещё громче? — хмыкнул я, чуть склонив голову. Сохранял спокойствие. Пока что.

Она нахмурилась.

— Если его отец увидит вас — попадёт Раяну, не вам. Вам его не жалко?

Я снова сделал глоток, не сразу ответил:

— Его отец никогда не видел меня. Знает только как Кёнмина — сына премьер-министра. А сегодня я тут не как господин Ли. А как господин Сон.

— Что? — она вскинулась. — Что это за игры? Серьёзно... Это даже не смешно. Просто уходите. Пока ещё можете.

— Нет, Мириам. Я не уйду. И я не за скандалом пришёл.

— А за чем тогда? Просить Раяна отменить свадьбу? Поиздеваться над ним? Над нами?

Я сжал бокал за ножку. Она била по болевым точкам — точно, без промаха. И всё же я держался. Почти.

— Тише, — процедил я, — вы привлекаете внимание. — Натянуто улыбнулся пожилой паре, проходившей мимо. — Сейчас кто-нибудь решит, что мы ссоримся. А за нами — пресс-служба, репортёры, охрана. Слухи пойдут моментально. Я просто хочу поговорить с Раяном.

— О чём?

— Это вас не касается.

Она фыркнула — почти по-мальчишески. Не как леди. Скрестила руки.

— Как раз касается. Я не дам вам снова его обидеть. Он и так еле жив. Со стенкой слился. Похудел. Извёл себя. Вы его сломали, слышите?

Это попало. Точно в сердце. Я сглотнул. Сосчитал до пяти. Чтобы голос не дрогнул.

— То, что ему больно, — виноват не один я. Он знал, на что шёл, начиная это со мной. Вы думаете, я провёл последние три месяца на курорте, попивая мартини? Думаете, для меня всё это было как... игра?

Она смотрела внимательно. Но молчала. Не перебивала.

— Нас было двое. О рисках знал он — я только верил. Слепо мечтал о будущем. О нас. Как идиот. А будущего нет. И не будет.

Я сделал паузу. Голос почти сорвался.

— Дайте мне хотя бы попрощаться. Достойно.

Последние слова вырвались чуть громче, чем я рассчитывал. Почти сорвались с уст. Грубо. На грани.

Я замолчал. Сделал ещё глоток, отвёл взгляд — не хотел, чтобы она видела, как я нервничаю.

Она тоже молчала. Несколько секунд. Я уже подумал, что уйдёт. Или снова набросится.
Но вместо этого услышал тихо, почти нехотя:

— ...и как мне вам помочь в этом?

***

Раян

Я стоял возле отца.
Рядом — родители  Мириам. Мы говорили ни о чём. Я едва слушал. Мотал в голове нашу с Кёнмином встречу — как в лихорадке.
Он ушёл?
Он остался?
Где он?

Я всё время оглядывался, отвечал невпопад, и не заметил, как подошла Мириам. Услышал только её голос:

— Познакомьтесь с моим другом из университета. Господин Сон.

Друг?

Я обернулся — и, хорошо, что стоял, облокотившись о колонну. Иначе бы просто рухнул.

Мириам улыбалась, как ни в чём не бывало.
А рядом с ней стоял — почти сиял — Кенмин. Безупречный. Увереный. Он чуть поклонился: вежливо, чинно, отточенно — и заговорил:

— Очень рад знакомству.

Господин Сон. Университет. Что за цирк они устроили?..

— А это мой жених, Раян, — добавила Мириам, с той же лёгкой улыбкой, как будто не происходило ничего необычного.

Кёнмин снова поклонился — и мне даже показалось, что чуть ниже, чем моему отцу.

— Рад встрече, — произнёс он.

Я сглотнул. С усилием заставил себя кивнуть. Подыграть. А что мне оставалось?

— Вы учились с Мириам? — спросила её мать.

— Да... в Окс...

Он начал было говорить — но Мириам тут же перебила, ни на секунду не сбавляя обаяния:

— В Кембридже, конечно. На последнем курсе. У нас были общие лекции — искусство XV века.
— Да-да! — Кёнмин подхватил, облегчённо. Он выдохнул — я заметил. Чуть-чуть, но заметил.

— Жаль, мы не пересеклись с вашим женихом, — добавил он с улыбкой. — Мы бы втроём могли подружиться.

— Я не учился в Кембридже, — хмыкнул я. — Мириам вам не говорила?

— Наверное... я просто забыл, — снова широко улыбнулся Кенмин.
Потом обвёл взглядом зал, деловито:

— Великолепный приём.

— Спасибо, — ответил мой отец. — Мы старались. Остался месяц. Потом будет не до этого. После свадьбы они сразу уезжают в медовый месяц.

Глаза Кенмина потемнели. Это заметил только я. Свет от люстры бил прямо в его лицо.
Все остальные — не поняли. А я — понял. Слишком хорошо его знал, и чувствовал.

— Понимаю, — сказал он, уже собравшись. Голос — снова спокойный, уверенный. — Молодожёнам будет не до светских встреч.

Все кивнули, поддерживая вежливую болтовню.

Кёнмин сделал глоток шампанского, а потом будто рассеянно задержал взгляд на руке моего отца. Точнее — на его кольце.

Что ты задумал, Кёнмин?

Я злился. И одновременно — восхищался.

За весь наш короткий роман я не видел его таким. При свете, в смокинге, в свете прожекторов — умный, блестящий, достойный.

Мне захотелось взять его под руку, пройтись с ним гордо между гостями и сказать: "Это мой парень".
Чтобы все смотрели. Завидовали.

Мечты.
Горькие. Но такие сладкие.

— Редкий перстень, — заметил Кёнмин вдруг, пока я витал в своих фантазиях. — Сокол с распростёртыми крыльями... Такой символ использовали корейские сокольники времён династии Чосон.

Он повернулся к моему отцу с лёгкой, вежливой улыбкой:

— У вас тоже интерес к охоте с птицами?

Отец чуть приподнял бровь. В голосе появился интерес:

— Да. У нас в семье это традиция. Мой дед держал сапсана. Вы... узнали с одного взгляда?

— Конечно. У нас дома был очень похожий.

Кёнмин сделал паузу. Почти смущённо опустил глаза.
Переигрываешь, Кёнмин, — хотел я ему сказать.
Скромность при такой осанке — явный блеф.

— Моя мама коллекционирует подобные вещи. Когда-то это чуть не стало поводом для дипломатического скандала.

— Почему?

— В Корее хотели официально запретить охоту с хищными птицами — признать её негуманной. Но мама отстаивала культурную ценность традиции. Говорила: «Если мы уничтожим то, что пришло от предков, — у нас не останется ни духа, ни памяти».

Он говорил спокойно. Не слишком хвастливо. Почти скромно.

Я смотрел на него и понимал — врёт. Ловко. Тонко. С полуулыбкой. И снова невольно восхищался. Я такого его ещё не знал.

Но врёт.

Соколиная охота? Мама? Что ещё? Рыбалка на лосося в Исландии? Регаты через Тихий океан?

— А кто ваша мама, если не секрет? — спросил отец, чуть сдвинувшись ближе.

— Сон Ён-джу, — отозвался он с лёгкой тенью в голосе.
И... покраснел? Ты умеешь краснеть, Кенмин?

— Первая женщина-губернатор* в истории Республики Корея.

Повисла короткая тишина. Даже я удивился. Я знал о его отце. Но о матери — ни слова. Мой отец с интересом кивнул:

— Слыхал о ней. Умная, сильная женщина. Для нас честь познакомиться с её сыном. Она, должно быть, вами гордится.

— Ну что вы, — легко отмахнулся Кёнмин, почти кокетливо. — Только и делает, что ругает меня за то, что я выбрал бизнес, а не политику. Её мечта — чтобы я продолжил её партию. Но увы... скучный сын разочаровал легенду.

— Бизнес — это тоже неплохо, — вставил отец Мириам, с лёгким смешком. — Деньги ещё никому не мешали.

— Вот я так ей и говорю, — усмехнулся Кёнмин, обнажив белоснежные зубы. Всё в нём было безупречно. Живой, обаятельный, уверенный.
Браво. Какой спектакль.
Я сам уже слушал затаив дыхание, гадая, что он скажет дальше.

— Прекрасно, прекрасно... — мой отец уже смотрел на него иначе. Внимательнее. Почти с теплом. — А вы надолго в Бангкоке?

— Пока не знаю. Подпишу договор — и обратно. Всё собираюсь приехать как турист, посмотреть храмы... Но в итоге, кроме ратуш и зала переговоров — ничего не вижу.

Все вежливо рассмеялись. А потом отец спросил:

— Интересуетесь культурой Таиланда?

— Очень. Но со стороны скромного любителя. — Он немного наклонил голову, будто извиняясь. — Я поклонник ликхэ — традиционного тайского театра. Я, кстати, заметил у вас в холле одну редкую фотографию. Похоже, это сцена из пьесы о Ханумане?

Отец оживился:

— Точно подмечено. У меня целая коллекция. Вы разбираетесь в ликхэ?

— Поверхностно, — ответил Кенмин с той самой ненавязчивой скромностью, которой невозможно не поверить. — У мамы была лучшая подруга из Таиланда, и в детстве они заставляли меня читать старые пьесы в переводе. Сначала я ненавидел это, но потом... увлёкся. Тайский я так и не освоил, — он чуть вздохнул, нарочито протяжно, — всегда мечтал, чтобы кто-нибудь научил меня по-настоящему.

Он бросил в мою сторону быстрый, остроумный взгляд. Хищный, насмешливый. С намёком.
Любитель Таиланда, говоришь?.. Хм. Что-то я этого не помню.

— Это поразительно, — сказал отец уже совсем другим тоном. Теплее, мягче. — У вас редкие вкусы, господин Сон. Вы должны приехать к нам на ужин на этой неделе. Я покажу вам коллекцию. У меня есть не только фотографии, но и вышитые вручную панно с фрагментами из "Рамакиена". Уникальные вещи.

Кёнмин слегка поклонился:

— Это будет честью для меня. Большой честью.

Идеально. Почти как по протоколу. Но достаточно естественно, чтобы никого не смутить.

Я стоял рядом, слушал — и едва дышал.
С открытым ртом. С пересохшим горлом.
Вот так.
Мой отец сам пригласил моего бывшего любовника к нам домой.
Без борьбы.
Без скандала.
Без шанса сказать «нет».

Он не ломился в дверь.
Он вошёл как гость.
Шах и мат, Раян... ты проиграл... и почему я тогда улыбаюсь ?
⸻

Примечание автора:

💡 Что такое ликхэ — это реально существующий, яркий, полународный музыкальный театр Таиланда. Традиционный, шумный, богатый на костюмы и эмоции. Отличный маркер для персонажа, который "понимает культуру, но не выставляет это напоказ".
А Рамакиен — тайская версия Рамаяны. Панно с его сюжетами часто коллекционируют старшие тайские аристократы. Это очень аутентично и "по-тайски".

💡В реальной истории Южной Кореи первой женщиной-губернатором стала Ким Ёнджу (Kim Young-joo), назначенная губернатором провинции Канвондо в 2004 году.

В этом тексте имя и биография Сон Ён-джу являются вымышленными. Мы с уважением относимся к реальным политическим и общественным деятелям Южной Кореи, и использование подобного образа служит исключительно художественным целям — для создания контекста и развития персонажа. Прошу прощения, если это могло быть воспринято как попытка исказить реальные факты.