ОКСЭР

21 августа, Бангкок.

Кёнмин

Я поправил бабочку на рубашке, взял черный смокинг, накинул его на плечи. Волосы зачёсаны назад. На манжетах — запонки с бриллиантами. Дорогие. Тяжёлые.

Осмотрел себя в зеркале.

Я был красив.
Не стоит скромничать.
Но мне было нужно не это.

Я хотел выглядеть достойным. Уверенным в себе.
Человеком, который не просит.
Которого можно любить.
Которого может любить принц.

Он. Раян. Мой принц.

Для всех я должен быть именно таким:
богатым, безупречным, с идеальной осанкой.
Корейцем из элиты.
Сыном премьер-министра и первой женщины-губернатора в стране*.

Неплохо, правда?
Чтобы все смотрели с завистью.
Чтобы, когда я подойду к Раяну — вежливо, будто мы незнакомы —
люди перешёптывались, пытались понять:
почему он смотрит на него так.

И в то же время — не смели шептаться слишком громко.

Статус.
Ещё раз — статус.
Туда, куда я сейчас направляюсь, он у тебя либо есть — либо ты никто.

Я поеду на дорогущем «Мерседесе»,
который одолжил мне Тьютор.
Он предлагал поехать со мной — я отказал.
Не стоит злить моего пёсика.
Тьютор в смокинге и серьёзный — это убийственное комбо.
Как, впрочем, и я.

Я ещё раз поправил манжеты,
надел чёрные, до блеска начищенные туфли,
засунул в карман новенький смартфон
и вышел из номера.

Холл пятизвёздочного отеля. Того самого, где у семье Раяна постоянный номер.
Я — на том же этаже.
Специально просил.

Зачем?
Чтобы быть ближе.
Хоть так.
Даже когда его рядом нет.

Водитель уже ждал.
Открыл дверь, вежливо поклонился.
Тоже человек Тьютора.
Вести с собой кого-то или нанимать тут — посчитал лишним.

Я сел, пристегнулся.
Мы поехали.
Сумерки. Вечер.
За окном — плотное движение, бегущие люди, шум.

А я был здесь.
Сейчас.
Живой.

Прикрыл глаза.

На вечеринку я попал благодаря отцу.
Он достал приглашение через посла Кореи в Таиланде.
Связи — его суперсила.

Я долго уговаривал. Даже начинал злиться.
Он не понимал, зачем мне туда ехать.
«Попахивает скандалом», — сказал.
А ему скандалы сейчас ни к чему.

И вообще:

— Влюбился в не того — сам и выкручивайся. Я тут при чём? — отмахнулся он, скрестив руки на груди.

Я сдержался.
Не вспылил.
Просто ответил ровно:

— Как раз в того. Только понял это слишком поздно.

Он посмотрел на меня внимательно.
Я уже напрягся — ждал, что сейчас будет нравоучение.
Но он просто хмыкнул и махнул рукой.

— Ладно. Достану тебе это чёртово приглашение. Когда там эта ваша вечеринка? И кто женится?

Я подбежал и обнял его.
Мы так не делаем.
Но... сейчас был повод.

Он смутился. Неловко похлопал меня по спине.
Но, кажется, был доволен.
Хотя вслух сказал только:

— Не создай мне проблем. Я уверен, ты куда более ответственный, чем все думают.

Почти похвала.
Почти.

И вот я здесь.
Еду к нему.
К своему...
До сих пор своему.

Как он меня встретит?
Что скажет?
Простит?

Машина остановилась.
Водитель молча открыл дверь.
Я выдохнул — и вышел.

У входа стояли фотографы. Не толпа, но достаточно, чтобы мигнули вспышки. Красная дорожка мягко уходила вверх по каменным ступенькам. Фон был выверенный, праздничный — с логотипом вечера и гербом семьи. Всё строго. Элегантно.

Стало страшно.
Сердце толкнуло в грудную клетку.
Я заставил себя выпрямиться.

Ты не просишь — ты приходишь.
Я пошёл.
Неспешно.
Ровно.
Как положено человеку, моего уровня.

А если он прогонит?
Если не захочет говорить?
Сглотнул.
Не думай, Кёнмин. Просто иди.

Я поднялся по ступеням, чувствуя на себе взгляды.
Слуга в белой перчатке открыл дверь.

Я вошёл.

Внутри было красиво. Богато, но без лишнего пафоса.
Огромный зал, высокий сводчатый потолок, украшенный тонкой лепниной.
Из-под хрустальных люстр лился тёплый, золотистый свет.
Они сверкали, отражаясь в бокалах и лакированном паркете.

Официанты в белых перчатках сновали, будто в хореографии — лёгкие шаги, ровные движения.
Пары — точёные, ухоженные, безупречно одетые.
Женщины в шелке и атласе, украшенные драгоценностями.
Мужчины — в смокингах, один элегантнее другого.
Здесь всё было на своих местах.
Я в том числе меня, воплощение слова «дорого».

Я сделал шаг внутрь.
Ещё один.
И остановился.

Пальцы сжали ткань брюк в кармане.
Где он?..

Толпа пульсировала медленно, будто живая.
Смеялись.
Поднимали бокалы.
Говорили на английском, тайском, корейском...

Я обвёл взглядом зал.
Ища.

Меня замечали.
Оборачивались.
Перекидывались взглядами.

Я знал, как выгляжу. Я был частью этой толпы — и в то же время не из неё.

Но я ни на кого не смотрел.
Я искал его.
Шёл, высоко подняв подбородок.
Сдержанный, уверенный.
Ни один мускул не дрожал. Только внутри — всё тряслось.

Где ты, мой пёсик?..
Где?..

***

Раян

Вечеринка была в самом разгаре.
Шампанское. Немыслимые закуски. И лица. Много лиц. Слишком много.
Все улыбались, все желали нам счастья, все жали руки и хлопали по плечу.
Как же их много.
Как болит живот.

Я не отходил от Мириам ни на шаг — не потому что так её любил, как думали все вокруг, а потому что боялся упасть, если отпущу её руку.
Слишком много людей.
Слишком много шума.
А с утра у меня снова началась мигрень. Настоящая. До рвоты — над унитазом, в холодной ванной.

Это уже третий приступ за последние четыре месяца.
Прошлый был месяц назад — на мой день рождения.
Когда я получил посылку. Я сразу понял, от кого.
Хотел выбросить.
Не смог.

Читал всю ночь.
И утро.

Потом болели глаза, жгло.
Но я не плакал.
Слёз больше нет.
Они закончились в ту ночь...
В ту самую. Когда он поставил меня на колени.

Но голова болела потом так сильно, что я не мог встать с кровати.
Таблетки не помогали.

И сегодня — то же самое.
Я знаю почему.

Вчера я снова открыл ту коробку с комиксами.
И снова читал всю ночь.
Это был уже пятый раз. Я знал все реплики, все кадры, наизусть.
Но не мог остановиться, пока не дошёл до последней страницы десятой манхвы.
Только тогда — закрыл. Только тогда — отпустил.
Уже было утро.
А спать было нельзя. Дел — гора. Люди. Камеры. Речь. Костюм.

И вот теперь — моя расплата:
головная боль, тошнота, спазмы в животе.

Я делал вид, что пью. Что улыбаюсь. Что живу.
Кивал влево и вправо, говорил нужные слова.

— Ещё сколько нам тут быть? — прошептал я Мириам, когда мы остались чуть в стороне.

— Час. Как минимум, — с сочувствием сказала она и сжала мой локоть. — Потерпи.

— Ага. Скажи это моему желудку.

Она поморщилась, а меня скрутило чуть сильнее.

Подошёл кто-то важный — очередной бизнесмен, политик, дипломат? Пожали руки. Перекинулись фразами. Он ушёл.
А мы подошли к нашим семьям.
Мой отец. Её отец. Её мать.
Разговаривали.

Ни о чём.
Как всегда на таких вечеринках.

— Отличный прием, — мило произнесла мама Мириам, одарив нас благожелательной улыбкой.

Я кивнул. Что тут ещё добавить?

— Ты какой-то бледный, — хмуро заметил мой отец, окидывая меня внимательным взглядом.

— Просто сейчас мало бываю на солнце, — я засмеялся, почти искренне. — Как только спадёт жара в Таиланде — выберусь из-под кондиционеров на свежий воздух.

— Это получается, к декабрю? — усмехнулся отец Мириам, и все заулыбались, подхватывая лёгкую шутку.

Пауза.
А потом:

— Как я рада всё-таки, что вы женитесь, — сказала мама Мириам с чувством. — Вы так хорошо смотритесь вместе.

Я почувствовал, как Мириам сильнее сжала мой локоть.
А я — с усилием втянул живот.

— Да... — всё, что я смог сказать. Тихо. Сдавленно.

Отец странно на меня посмотрел. Нахмурился.
Я тут же добавил:

— Мы тоже очень рады.

Он кивнул — наконец-то довольный.
Разговор вернулся к теме медового месяца, европейским городам, отелям, планам.

— Надеюсь, внуков скоро увидим, — с улыбкой добавил отец Мириам.

— Папа! — возмутилась она, покраснев. — Какие внуки? Мы даже ещё не поженились. И вообще, мы слишком молоды. Потерпите. Вам что, мало троих от брата?

— Все трое очень громкие, между прочим, — добавила она, и я чуть усмехнулся. Её мать — нет.

— Вот эти современные дети... — покачала головой та. — Детей им не надо. Гулять подавай, веселиться... А часики-то тикают. Потом будет поздно.

— Мне двадцать восемь, — хмыкнула Мириам, дерзко. — Успеем.

— А мне — только двадцать шесть, — я поспешил поддержать её, смягчая напряжение.
Но отец снова нахмурился, посмотрев на нас с каким-то странным ожиданием.

— Будут вам внуки, — добавил я. — Мы будем очень стараться.

Все закивали. Снова улыбки. Снова светская вежливость.
Я даже улыбнулся. Почти естественно.

Да уж...
Особенно мне придётся стараться.
Вот только... не знаю — как.

Кто-то задел меня локтем. Я резко обернулся, поморщился — от рывка скрутила шея, закружилась голова.
Я дотронулся до виска, зажмурился, стараясь не упасть.

— Иди в туалет, тебе же плохо, — зашептала Мириам, обеспокоенно глядя на меня.

— Всё хорошо, — выдавил я вяло, почти шепотом.

Рядом стоял отец. Я не мог позволить ему увидеть меня в таком состоянии.
Не сейчас.

Все эти месяцы он ругал меня — за вялость, за равнодушие к себе, за то, что я почти не ел, таял на глазах, стал не просто бледным — серым.
Говорил, нельзя так себя убивать.
Можно, папа...
Можно.
Когда внутри пусто, а жить — невыносимо.

Я медленно выпрямился, отвёл руку от головы. Стараясь дышать ровно, взял бокал с подноса.
Шампанское. Сделал глоток. Или просто притворился.

Боль отступала ненадолго, но стало холодно внутри.
Я оглядел зал.
Просто чтобы отвлечься. Просто, чтобы не упасть.

И вдруг...
Глаза зацепились.
Сердце — сбилось.
Взгляд — застыл.

Высокая фигура в чёрном смокинге.
Безупречная осанка. Волосы, гладко зачёсаны назад. Лёгкий поворот головы — и что-то внутри меня дёрнулось.
До боли знакомо.

Нет...
Это не может быть он.
Что ему тут делать?..

На другой стороне зала, возле колонн, стоял мужчина. Смокинг, такой же, как у меня — только сидел лучше. Идеально подчёркивал широкие плечи, уверенную грудь, узкую талию.

Кёнмин?..
Нет. Это кажется. Просто кажется.
Он стоял в пол-оборота, лицо наполовину скрыто тенями и чужими силуэтами. Но... что-то в том, как он держался — заставляло сердце биться не туда.

— Мириам, — тихо сказал я, почти не узнавая свой голос, — пошли... вон туда.
(Кивок в сторону той фигуры.)
— Пожалуйста.

— Сейчас... — пробормотала она, продолжая разговор с родителями.

А я уже не слышал. Всё моё тело будто затаилось, замерло в тревожном ожидании.

Мы всё ещё стояли у семьи — её отец, мать, мой отец. Лица, фразы, свет — всё слилось в фон.
Только он — может быть он — в чёрном смокинге напротив.
Двигался.

Я увидел, как фигура обернулась.
Люди заслонили. Я не увидел лица.

Голова стукнула сильнее.
Меня бросило в жар. Паника всколыхнулась — неосознанная, бесконтрольная.

Я дёрнул Мириам за руку:

— Пожалуйста. Мне нужно...

Она нахмурилась, её глаза удивлённо сузились — слишком нетипично для меня.
И, тем не менее, коротко кивнула:

— Ладно. Только не тяни меня так.

Мы вежливо извинились перед родителями и двинулись в сторону.

Слишком медленно.
Слишком долго.

Нас останавливали, здоровались, улыбались.
Я смотрел поверх голов, искал его. В стороны, вперёд.
Держал его взглядом.
Он был там. Я точно видел.

Но меня снова отвлекли. Рукопожатия, фразы, бокалы.

— Пошли поздороваемся с той группой гостей, — сказал я.

Она нахмурилась, но пошла рядом. Мы сделали пару шагов. Два, три...

И мужчина в чёрном обернулся.

Нет...
Я чуть не оступился.
Это был не он.

Разочарование обрушилось, как удар. Настолько острое, что я едва не застонал.
Это был не он.
Просто чужой человек. Просто похожая спина.

Голова закружилась. Мир качнулся.
Тело, кажется, не выдерживало больше.

Меня вдруг вырвало вверх — не в переносном смысле, а буквально. Поднявшаяся изнутри тошнота накрыла, как волна. Я сглотнул. Желчь. Стало хуже.

Я молча отдал Мириам бокал. Не успел даже извиниться.

Повернулся и побежал.
Сквозь зал. Сквозь блеск, свет, смех.
Рука прикрыла рот. Желчь снова подступила к горлу. Ужасный вкус.

Я бежал с одной мыслью: только бы не вырвало на эти чертовы ковры.
И ещё с одной, хуже: хорошо, что это не он.

Он и так во мне. Круглые сутки.
Забрал мой сон. Мой аппетит.
Мою жизнь.

Зачем видеть его?
Я не вынесу. Не надо.

Туалет был недалеко — большой, блестящий, с зеркалами в человеческий рост.
Но я не хотел, чтобы меня видели в таком состоянии.

Это же наше фамильное поместье. Я знал здесь каждый угол.

Чуть дальше по коридору — туалет для обслуживающего персонала.
Маленький. Укрытый. Надёжный.

Я свернул туда.

Поворот. Коридор. Дверь.

Ноги шатались. Желчь снова подступила.
И я не успел.
Схватился за стену — и меня вырвало. Пустотой.
Я сегодня почти ничего не ел. Вода. Кофе. Всё.

Казалось, мир пульсировал у меня под ногами.
Ноги подгибались.
Сквозь закрытые глаза налетела темнота...

И тут — глаза не успели закрыться.

— Ты снова падаешь в обморок в мои объятия, принцесса...

Голос.

Я не успел додумать.
Только почувствовал — руки. Сильные. Знакомые.

Кёнмин.

Тьма накрыла меня, а он — подхватил.

Примечание автора:
*В реальной истории Южной Кореи первой женщиной-губернатором стала Ким Ёнджу (Kim Young-joo), назначенная губернатором провинции Канвондо в 2004 году.

В этом тексте этот факт являются вымышленными. Мы с уважением относимся к реальным политическим и общественным деятелям Южной Кореи, и использование подобного образа служит исключительно художественным целям — для создания контекста и развития персонажа. Прошу прощения, если это могло быть воспринято как попытка исказить реальные факты.