ОКСЭР

июль, два месяца спустя. Сеул

Кёнмин

Я откинулся на простыни, тяжело дыша. Вытер рот тыльной стороной ладони.

Тьютор засмеялся — лёгко, лениво — и подполз ко мне, перебираясь на локтях. Потянулся, чтобы поцеловать, но я отвернулся — и он попал в щеку. Он пах мной. Как, впрочем, и я им.

— Что, целоваться не хочешь? — усмехнулся он, ничуть не обидевшись, и завалился на подушку рядом.

— Нет, — коротко отрезал я.

— Ну и не надо.

Мы только что трахались. Орально. Он хотел обычно — но я не смог.

Пока могу только так. Лёжа, вполсилы, почти без реакции. Войти в него? Нет. Просто не получится.

Пробовал. Уже не раз. Даже специально искал тех, кто внешне был на него похож: парни с длинными волосами, светлой кожей, худые. Но всё равно — не получалось. И целовать не мог. Это... было слишком.

Слишком личное. Слишком живое.

Словно я всё ещё хранил это только для него.

Мой секс в этом месяце — это мастурбация под порнуху с БДСМ-тематикой, оральный, иногда рукой. И пустота. Глухая, холодная, как выжженное место.
И это ещё прогресс.

В первый месяц после возвращения — я вообще не жил.

Ходил как призрак. Молчал или рычал на всех. В голове — туман, в теле — камень. Даже боли не было. Только что-то липкое, чёрное — злость, ненависть, отвращение.

Я хотел кого-нибудь убить.
Чаще всего — себя.

Густая, вязкая желчь сидела внутри, как яд.
Я разливал её на всех подряд — будто весь мир виноват в том, что я вернулся один. Даже без Принца.
Один.
С разорванным, кровоточащим сердцем — которое, почему-то, всё ещё билось.

А не должно было, мать его.
Я так считал. Я ненавидел его. Его — Раяна.
Сильнее, чем когда-либо любил.
И в тоже время, чёрт возьми, как я скучал...

Скучал сквозь злость.
Словно через чёрную ночь — за светом дня. За ним.

Один день, второй, десятый. Я их считал, как ребенок дни в календаре до Нового Года, но мой отчет шёл от.

Он снился мне постоянно. Без остановки. Ночь за ночью.

И всё всегда начиналось хорошо:
Мы смеялись, обнимались.
Любили друг друга.

Я ждал эти сны. Я вбирал их в себя — как наркотик.
И одновременно — ненавидел. Потому что в конце... всегда был ад.

Он плакал.
Смотрел мне в глаза.
И спрашивал: — Почему ты меня разлюбил?

Я падал на колени. Шептал, клялся, что всё ещё люблю.
Что не предавал.
Что он — моя жизнь.
А он качал головой. Уходил.
А впереди... её рука. Её улыбка. Её кольцо.

Кошмар.

И всё равно — я ждал эти сны.
Из-за начала. Из-за света. Из-за любви, которой не осталось в моей реальной жизни.

А концовку...
Я пытался забывать.
Хотя именно она — каждый раз будила меня.
С дрожащим сердцем. С осколками в груди.
Я знал, что это всего лишь сон.
Но там, во сне... я был живой.

При свете дня я старался не думать о том, что оставил в Таиланде.
Старался — ключевое слово.
Не получалось.

В первую неделю, поехал на ранчо к себе. Не выдержал.
Лошади напоминали о нём.
Красивый всадник в седле — и сразу хочется подъехать, посмотреть, вдруг это он...
Английская речь — тоже он.

Даже на улице, даже в толпе. Худощавая, высокая фигура — и я уже оборачиваюсь.

Но я терпел.
Я тлел.
В собственном огне — злости, непринятия, обиды.
Огонь гас медленно.
Очень медленно.
В какойто момент он догорел — оставив пустоту.
Как пепел на земле: серый, обугленный. Это было на двадцать восьмой день, может девятый.

Моё сердце?
Нет. Оно не сгорело с ним.
Как и любовь.
Как и... вина.

Это чувство пришло не сразу.
Оно подкралось — медленно, почти неслышно.
Как всё страшное.

И самое ужасное — она не заглушила обиду.
Она сделала её глубже.
Острее.
Заставила страдать сильнее. Как живой обман: если бы не он, ты бы так не поступил, Кенмин. Правда, же?

В конце июня, я шёл по городу и думал, какой ужасный день. Как я всех ненавижу.
Хотя светило солнце. Люди улыбались.
Один прохожий вдруг сказал:
— Вы похожи на актёра из дорамы.
Просто так.
И пошёл дальше.

Я остановился.
Обернулся.
Люди шли мимо.
Я стоял среди них. В толпе.
Небольшой, но ощутимой.
Я был частью — и никем.

Нахмурился. Прикрыл глаза.
Почему тогда? Почему именно тогда что-то стрельнуло в груди?

Я еле дошёл до своей квартиры в Сеуле.
Поднялся на последний этаж. Зашёл.
Руки дрожали. Я дошёл до кровати. Упал.

И впервые за два месяца — расплакался.
Сильно.
Не тихо, как Раян, стоя передо мной на коленях.
А громко.
С икотой. С больной головой.
С горлом, будто от соды — жгучим и рвущимся наружу.

Я плакал по нему.
Я плакал по себе.
Я плакал потому, что принял как истину, как себя наконец: я всё равно его люблю.

Я плакал, понимая — он тоже меня любит.

Плакал, потому что всё что я намечтал о нас, не сбудется. Что я его больше не увижу, что нас больше нет. Что не поцелую, не обниму. От несправедливости, страха, что теперь это моя жизнь - это жизнь без него.
Плакал из-за той ночи. Последней.
Которую всё это время эгоистично прятал в глубине — словно её и не было.

Запрещал себе видеть, чем она была на самом деле.
Не его предательством.
Моим.
Моим падением. Моим крахом. Моей последней попыткой — удержать через боль.

Я вспомнил свои сны.
Ту радость, что всегда была в начале.
И ту боль, что приходила в конце.
Как я всё равно их ждал.
Как вбирал в себя.
Как просыпался в холодном поту — и всё равно засыпал в надежде увидеть их снова.

Может...
Может, он тоже был готов терпеть боль потом — ради счастья до.
Ради нашего месяца. Наших четырёх недель.

Стало противно от самого себя.
Вязко. Липко. Не отмыть.
Я пытался выбросить это из головы. Отрицал. Искал оправдания.
Пытался забыть его — в объятиях других.

Не получилось.
Становилось только хуже.
Как будто я предаю его.
Своего пёсика.
Который предал меня — в ответ.

Боль, отчаяние, тоска и вина — жгучая смесь, стянутая в кожаные ремни.
Те самые, которыми я когда-то связывал Раяна в постели.
Только теперь они связывали меня.
Любовь, мать её.
Она не ослабевала.
Она только крепче врезалась в кожу — по ночам.

Даже Тьютор не спас. Он приехал по делам в Сеул — мы встретились как всегда.
Даже секс с ним, его юмор, его легкость — ничто не смогло меня отвлечь.
Я винил себя.
Я винил его.
Я снова страдал.

Время лечит?
Не моё сердце.
Не мою гордость.
Не меня.

И сейчас на шестедят третий день своего ада, я лежу с Тьютором в кровати и не понимаю, что делать со своей жизнью дальше. ..

Он что-то вспомнил — встал. Голый, в свете потолочной лампы. Худощавая фигура. Почти без мышц. Тонкие руки, длинные ноги, круглая попка.
Раньше — всё это было неважно.
А сейчас... сейчас он показался мне слишком женственным.
Слишком... не Раян.

Он вернулся с пачкой сигарет и телефоном.

— У тебя можно? — спросил он, доставая сигарету.
Плюхнулся обратно на кровать, голый, тёплый, ленивый.
— Ага, — отозвался я.

Он курил только после секса. И то — не всегда.
Засунул сигарету в рот, щёлкнул зажигалкой.
Пламя на секунду высветило его лицо — влажное, расслабленное.

Он глубоко затянулся, откинулся назад, выпустил дым — медленно, красиво.

— Блин, забыл пепельницу, — пробормотал он, не открывая глаз.

— На террасе есть. Для гостей.

Он хмыкнул, встал. Свет скользнул по его спине, по бёдрам, по икрам.

Он вернулся быстро.
С сигаретой в уголке губ и тяжёлым пепельничным блюдом в руках.
Сел рядом. Прислонился ко мне спиной.
Его кожа — теплее, чем я ожидал. Я обнял его за талию.
Он затянулся снова.
И когда выдохнул — облако дыма попало мне в шею.

Я поморщился.
Захотелось тоже курить.
Хотя обычно — только когда очень пьяный. Или как сейчас. Очень хреново.

Я взял сигарету у него изо рта — пальцами, медленно, почти ласково.
Он не сопротивлялся. Только глянул на меня вбок — полуулыбкой.

Я затянулся. Глубоко.
Наклонился ближе — и выдохнул дым прямо ему в рот.

Он поймал его губами. Проглотил, как сладость.
Улыбнулся. По-настоящему.
Взял сигарету обратно. Повторил за мной.

— Мы, можно сказать, целуемся, Кёнмин, — хмыкнул он.
Дым вышел из его рта прямо в мой.

— В том-то и дело, что кажется, — сказал я.
И этого было достаточно, чтобы всё внутри стало колючим.

Мы замолчали.
Передавали сигарету по кругу, как в игре.
Лежали. Дышали одним дымом.

Он потянулся за сигаретой. Поднёс к губам.
Выдохнул — в потолок. Не на меня.

— Кёнмин, ты скучаешь по Раяну? — спросил тихо, будто невзначай.

Я напрягся.
Была моя очередь. Я взял сигарету.
Промолчал. Затянулся.
И только потом — вернул её ему. Не глядя.

— Почему я должен за ним скучать? — резко выпалил.
Слишком резко. Даже сам это услышал.

Он не ответил сразу. Кажется не знал как подойти.

— А похудел ты и осунулся... из-за хорошей жизни, да? — хмыкнул он, глядя на огонёк сигареты.

Я усмехнулся — горько. Повернул голову нему, машинально погладил его живот.

— У нас был курортный роман. Он закончился. Как все такие романы. Билетом обратно. Так что... — я пожал плечами. — Нет смысла скучать. Или жалеть.

Он кивнул. Не спорил.
И снова — тишина. Только дыхание и дым.

Я уже подумал, что он оставит эту тему, но он снова заговорил.

— Вы расстались потому, что он собирается жениться?

Я замер.
Он сказал это почти шёпотом.
Но во мне всё дрогнуло.
Тьютор это почувствовал — и медленно сел.
Поднёс сигарету к пепельнице между нами, затушил.

— Я видел статью. Уже потом, — сказал он почти без интонации. — Я не искал специально, кто он и откуда. Их семья не очень публичная. Но, как говорится, Гугл нас слушает... — хрипло усмехнулся. — Появилось в ленте. Август. Будущая вечеринка по случаю предстоящей свадьбы. Я узнал Раяна на фото.

— Вечеринка... — я прикрыл глаза. Выдохнул. — Да, он женится. Ничего уже не поменять. Да и вряд ли кто-то хочет.

Я говорил небрежно. Почти лениво.
Словно это не важно.
Кому это вообще может быть нужно?
Уже всё равно.
Поздно.
Я его, скорее всего, больше никогда не увижу.
Вот так и буду жить.
Может, когда-нибудь болеть перестанет. Хотя бы чуть-чуть.

Тьютор посмотрел на меня.
Тихо. Внимательно.
А потом опустился обратно на мою грудь. Лёг боком, обнимая, я положил руку ему на плечо.

— Кёнмин, ты помнишь, как мы познакомились?

— Да на ка какой-то вечеринка в университете.

— Не просто вечеринка. Я тогда был пьян. Плохо соображал. Кажется, ещё и накурился. Какие-то парни начали ко мне лезть, орали, какой я «красивый педик». Я ржал, ничего не понимал. А они... тащили меня в спальню.

Он замолчал.
Я слышал, как тяжело он дышал.
Как сдерживал что-то внутри.

— Сколько их было? — спросил он тихо.

— Трое, — ответил я спокойно.
Я помнил. Хотя и не хотел, и не вспоминал.
Но к чему он сейчас об этом?

— Они толкнули меня на кровать. Я всё ещё не понимал, что происходит. А они... Решили, что раз я пьян, раз у меня такая репутация... Значит, я точно не откажу. Сначала я не сопротивлялся. Просто не понял. А потом — уже было поздно.

Он замолчал. Надолго.

Через кажется вечность, он лубоко вдохнул — и продолжил:

— Как ты понял, что мне нужна помощь?

Я пожал плечами.

— Ты был никакой. Но на вечеринке ты мне приглянулся. Я... Я просто ревновал, что тебя «увели» другие. Пошёл за вами. Трое на одного... Я не был уверен, согласен ты на такой расклад.

Он горько усмехнулся.
— Ты зашел. Они были пьяные, начали возмущаться. Но ты выглядел слишком... Грозным, что ли. А может, они не были до конца конченными. После пары твоих слов кулаков — они ушли. Ты спас меня тогда, Кёнмин. И стал моим другом.

— Ты меня потом отлично благодарил, и не раз, конфетка, — хмыкнул я.

Мне было неловко, что он это вспомнил. Мы никогда это не обсуждали, было и было. Я ведь... просто оказался там.

Случайно.
Я не рыцарь в доспехах.
Рыцари не ставят любимых на колени. Не заставляют переступать через себя.

Он усмехнулся. Мягко.

— Я даже немного был в тебя влюблён.

Я напрягся. Он, кажется, почувствовал — и сразу добавил:

— Немного. Не переживай. Я не претендую. Я знаю, что ты влюблён в Раяна.

Я хотел возразить.
Сказать — "не говори ерунду",
"всё не так",
"я давно забыл".
Но...
Зачем?
Зачем отрицать очевидное?

Он посмотрел на меня серьёзно. Уже без лёгкости.

— Когда ты попросил меня помочь с маской... Я подумал: это будет мой способ отплатить тебе. За ту ночь. За то, что ты меня спас. С маской получилось. Так может... и с Раяном тоже получится?

Он замолчал. Пауза. Смотрел на меня. Ждал.

— Если я могу сделать хоть что-то, чтобы тебе стало легче... Хоть чуть-чуть. Скажи. Я сделаю. Или хотя бы попытаюсь.

Я усмехнулся. Глухо, почти зло:

— И как же? Украдёшь его невесту? Сам на ней женишься?

Он ничего не ответил. А я выдохнул — и закончил тише:

— Нет. Это был его выбор. Два года назад. Он выбрал долг. И будет выбирать его всегда.

Я отвёл взгляд.

— А я даже не могу быть опцией.

Он сел рядом. Лицо серьёзное. Даже напряжённое.

— Я думаю... он тоже тебя любит.

Я замер.

Мог бы рассмеяться. Промолчать. Уйти.
Но остался. Смотрел перед собой.

— Я в этом не сомневаюсь, — сказал я после паузы. — Вот только... какой от этого толк?

Он не ответил сразу. А потом — спокойно, почти ласково:

— Большой. У вас никто не отнимает эти чувства. Не заберёт.

Я усмехнулся. Криво. Безрадостно.

— А я бы хотел. Хотел бы не любить. Не знать. Не страдать.

— Ты уверен?

Я посмотрел на него. Медленно.
Сам не знал, что ответить.

Что лучше — любовь с болью?
Или пустота без любви?
Кто вообще решает?

Мы оба замолчали.

— Кёнмин...

Он говорил тише. Осторожно.

— Ты знаешь, как умерла его мать?

Я нахмурился.

Да.
Об этом мельком говорила его невеста... Но я тогда отмахнулся. Не стал уточнять.
А потом — просто забыл.

— Как?

Он опустил глаза. Выдохнул.
Пауза.

— Я нашёл статьи. Примерно одиннадцать лет назад... она сбежала с любовником. И разбилась с ним в машине.

Я резко выпрямился.

— И что? — огрызнулся я. — Это теперь оправдывает Раяна? То, что он всё время выбирает долг?

Тьютор не отшатнулся. Не среагировал на резкость. Просто кивнул — спокойно. Почти по-взрослому.

— Его отец тогда пережил сердечный приступ. Чуть не умер.

— Я не знал. — Я смотрел в сторону. — Но...

— Раяну было пятнадцать, Кёнмин. Он чуть не потерял обоих родителей. В один год. Из-за того, что мама выбрала себя.

Он сделал паузу.
Дал мне переварить.
Я не перебивал. Хотя внутри уже всё кипело.

— Она выбрала интрижку. С секретарём. Сбежала в Европу. Скрывалась пару месяцев. А потом... авария.

Он тихо усмехнулся — без радости.

— Всё как в плохом фильме, да? Только это была не мелодрама. Это была его жизнь.

Я сжал челюсть. Словно мог удержать что-то внутри.

— Даже статья о клевете не помогла, — продолжал он. — Прессу не заткнули. Скандал был на всю страну. А для патриархального общества... это был приговор. Позор — для семьи.
Для отца.

Он замолчал на мгновение. А потом — почти вполголоса:

— Он тогда вообще долго не появлялся в обществе. Прятался, наверное. А кто его за это осудит? Ты же знаешь, какие у нас громкие люди. Громкие — и злые. Которые знают лучше всех. И судят — всех, кроме себя.

Я молчал.
В горле стоял ком.
Не от его слов — от их последствий.

Не хотел видеть, но в голове сами мелькнули обрывки:

Раян, отказывающийся звонить отцу.
Раян, умоляющий остановиться.
Произносящий стоп-слово.

А я?..

Я приказывал.
Я давил.
Я был глух.
Слеп.
Уверен, что имею право.

Что это — любовь.

Мне стало плохо.
Физически.
Сердце сжалось. Грудь свело — будто не хватило воздуха.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — выдохнул я. Но звучало это как рык. Все еще пытаясь отмахнутся от правды. — Я и так знаю, что для Раяна семья на первом месте.

— Не просто семья, — спокойно ответил он. — Семья, которую он однажды уже почти потерял. Отец, который чуть не умер из-за скандала. Из-за боли. Разве это просто посторонний человек, Кёнмин? Ты сам бы как поступил, если бы это был твой отец ?

Я нахмурился.

— Хватит. Не защищай его. Я тебя спас десять лет назад, а не его. Так что... заткнись.

Я не на него рычал.
На себя.
На того Кёнмина, что тогда не спросил. Не попытался узнать.
Мне казалось — это всё неважно. Давно. До меня.

Но вот теперь... Мне стало неловко. Тошно.
Снова то липкое чувство вины, обволакивало грудь. И я снова отмахнулся, заставил не думать, просто сжал кулаки.

— Я его не защищаю, — тихо сказал Тьютор, не дождавшись ответа. — Я вообще не хотел, чтобы вы были вместе. Из-за его отца. Из-за твоего. Я боялся за тебя. Но сейчас... Сейчас я переживаю ещё больше. Ты себя ешь. Ты умираешь. Вот тут.

Он ткнул пальцем мне в грудь. Я хмыкнул.

— Ничего со мной не случится. Ну похудел. С кем не бывает? Потом отъемся и буду снова мечтать похудеть.

Он тяжело выдохнул. Смотрел в потолок.

— Ты даже Принца ему отдал.

Я опустил взгляд.

— Это ради Стар. Не ради него.

— А мне кажется... ради себя.

Мне стало не по себе. Слишком точно. Слишком честно.

Я резко встал. Надо прекращать этот разговор, он разрывает мне душу. Он трогает, чтото внутри...

Тьютор приподнялся на локтях.

— Куда ты?

— Помыться. И спать, — отрезал я.

Он кивнул.
Но перед тем, как я дошёл до двери, снова заговорил.

— Кёнмин... Может, уже ничего нельзя изменить между вами. Но, может, можно хотя бы... простить друг друга? Хотя бы сохранить то, что было?

— А если я не хочу сохранять? Если хочу выкинуть и забыть?

Он промолчал.
А я ушёл, хлопнув дверью ванной. Громко. Как будто это что-то решало.

Всё так же?
Это правда?

Я не хочу любить.
Не хочу беречь то, что было.
Не хочу...
Но стоя под душем, и думая о его словах — о Тьюторе, о Раяне, о себе — я и не заметил, как включил кипяток.

Пар обволакивал с головой. Обжигал кожу до боли.
Стал трудно дышать.
Я почти задыхался.
Но стоял.

Я хочу выжить.
Я хочу жить.

Но что, если единственное условие — он должен быть рядом?

***

А через неделю я сам пришёл в книжный магазин.
Огромный, на три этажа.
Зашёл в отдел манхв.

— Где у вас омегаверс? — спросил я.

Продавщица странно посмотрела. Но показала полку.
Там стояли одни девочки-подростки. Шептались, смеялись, уставились.

Что, парни такое не читают?

Я читаю. Раян — тоже.

Подошёл к полке с англоязычными изданиями.
Долго выбирал.
Неважно, что внутри — важно, чтобы обложки были яркие. Стильные. И с максимально пошлыми картинками.

Я купил десять.
Сразу.
Взял обёрточную бумагу. Липкую ленту. Огромную коробку. Всё сам.

Дома долго и неаккуратно заворачивал каждую книгу отдельно. Скотч скручивался в пальцах, бумага рвалась, я ругался.

Кто вообще придумал это? Зачем всё оборачивать?

Но через час — справился.
Ровно, хотя криво.
Сложил всё в коробку.

Ни одной подписи.
Ни одного слова.
Ни открытки.
Только он — и десять историй. Те, которые я уверен, ему понравятся.

Отнёс сам.
На почту.
Стоял в очереди.
Молчал.
Потом назвал адрес.

И отправил.

На его день рождения.
27 июля.

Мой подарок.
Мой первый шаг к «прости».

А дальше...
Дальше я поехал к отцу.
Это будет моим вторым шагом.

Тьютор был прав.
Этот легкомысленный парень с конфетой во рту был чертовски прав.
Но не в том, что между нами ничего не изменить.
А в том, что я должен извиниться.

А изменить?..

Это он уже ничего не может сделать.
Я — ещё могу.