Часть 43
Время шло, но ледяная, непроницаемая стена между Гарри и Северусом Снейпом, казалось, только крепла, становясь всё выше и неприступнее. Даже теперь, когда Снейп знал о необычном происхождении Гарри, о невероятно могущественных покровителях, стоящих за ним, его отношение не смягчилось ни на йоту. Колкие, язвительные замечания на уроках, презрительные, прожигающие взгляды в коридорах, бесконечные, унизительные сравнения с Джеймсом — всё это продолжалось с той же ледяной, неумолимой регулярностью. Это раздражало Гарри всё сильнее, изматывало, выжигало терпение. Он больше не был просто «сыном Поттера», каким-то напоминанием о прошлом. Он был кем-то большим. И эта несправедливая, слепая, выжженная ненависть стала последней каплей.
Однажды вечером, когда замок, наконец, погрузился в тишину, нарушаемую лишь редкими шагами привидений, Гарри остановился перед знакомой, зловещей дверью в подземелье, за которой всегда было темно и сыро. Он постучал, почти не надеясь на ответ.
— Войдите, — раздался из-за двери резкий, привычный голос, полный привычного же раздражения.
Снейп сидел за своим столом, погружённый в какой-то мрачный, старый трактат, освещённый одной тусклой свечой. Он поднял глаза, и в них, как всегда, мелькнуло привычное, острое раздражение.
— Поттер. — Его голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Поздний час для прогулок. Десять баллов с Гриффиндора за бесцельное шатание по коридорам после отбоя.
— Я пришёл поговорить, профессор, — сказал Гарри твёрдо, не отводя взгляда, чувствуя, как в груди закипает горячая, давно копившаяся волна.
Снейп медленно, с ледяной усмешкой отложил перо.
— Говорите, Поттер. И это, надеюсь, действительно важно, чтобы оправдать это вторжение в моё личное пространство в столь неурочный час.
Гарри глубоко, прерывисто вздохнул, собираясь с духом.
— Почему? — выпалил он, и его голос, полный накопившейся горечи, прозвенел в тишине. — Почему вы меня ненавидите? Даже теперь, когда вы знаете… кто моя приёмная семья. Вы всё равно видите во мне только его. Только моего отца. Почему?
Снейп замер, как каменное изваяние. На его бледном, вечно недовольном лице промелькнула целая, неожиданная буря эмоций — ярость, острая, незаживающая боль, что-то похожее на давнюю, застарелую, кровоточащую рану.
— Вы… ваша наглость… — начал он, но голос его сорвался, превратившись в хрип. Он резко встал, отодвинув кресло, и быстрым, нервным движением подошёл к камину, повернувшись спиной. — Вы хотите правды, Поттер? Вы уверены, что ваше хрупкое, раздутое славой эго её выдержит?
— Я уже не тот мальчик, которого вы знали на первом курсе, — отрезал Гарри, и в его голосе зазвенела сталь. — Я выдержал больше, чем вы можете себе представить. Я хочу знать. Я имею право знать.
Снейп медленно повернулся. В его чёрных, бездонных глазах, всегда таких холодных, сейчас горел странный, ледяной огонь.
— Очень хорошо, — прошептал он. — Смотрите. И запомните.
Он вынул палочку и, не говоря ни слова, поднёс её к виску. Из кончика вытянулась тонкая, серебристая, пульсирующая нить воспоминаний.
— Легилименс, — сказал он, и в его голосе не было угрозы. — Но по моей воле. Смотрите.
И Гарри увидел. Увидел молодого, тощего, неуклюжего, неприкаянного Северуса Снейпа в грязных, мешковатых мантиях, которого четверо гриффиндорцев — Джеймс Поттер, Сириус Блэк, Римус Люпин и Питер Петтигрю — унижали на глазах у всей школы, под одобрительные крики и смех. Увидел их смех, его беспомощную, сжимающую всё нутро ярость, чувство жгучего, невыносимого позора, который въедался в душу. Он увидел, как Снейп, скрываясь в тени, украдкой, с какой-то отчаянной, болезненной надеждой смотрел на рыжеволосую, зеленоглазую девушку — Лили Эванс. И как после очередного, особенно унизительного инцидента, на который Лили, полная сочувствия, пришла защищать его, он, ослеплённый болью, уничтоженный, в сердцах выкрикнул то самое ужасное, непростительное слово — «грязнокровка».
Эффект был сокрушительным. Боль и разочарование, мелькнувшие в глазах Лили, пронзили Гарри, будто его собственные. Он увидел, как дружба, а потом и робкая, ещё не родившаяся любовь, умерли в тот самый миг. И как эта смерть, эта потеря, навсегда, до конца дней отравила душу Северуса Снейпа, обратив его боль в глухую, всепоглощающую ненависть ко всему, что было связано с Джеймсом Поттером — к его друзьям, к его памяти, к его сыну, который был его живой, насмешливой копией.
Видение рассеялось, оставив после себя только тяжёлую, давящую тишину. Гарри стоял, не шевелясь, чувствуя странную, неожиданную смесь жалости и гнева.
— Вы ненавидели моего отца, — тихо сказал он. — Я это понял. Но я — не он. Посмотрите на меня!
Гарри сделал шаг вперёд, и в его голосе зазвучала небывалая, твёрдая сила.
— Да, у меня его волосы, его черты. Я знаю. Но внутри… я вырос не с его историями о геройствах и шутках. Я вырос с историями о звёздах, о космосе, о долге защищать тех, кто слабее. Меня учили гармонии, концентрации, контролю, а не показной браваде. Меня зовут Гарри Поттер, но я — сын Харуки Тено и Мичиру Кайо, Сецуны Мейо. Брат Хотару Томоэ. Я не продолжаю его путь. Я иду своим. И я прошу вас, профессор, наконец, увидеть во мне не его, а меня.
Снейп смотрел на него, и впервые за все долгие, мучительные годы Гарри увидел в его глазах не просто привычную ненависть или ледяное презрение, а нечто иное — ошеломлённое, болезненное переосмысление. Тень былой, выжженной боли всё ещё была там, но теперь её привычные, чёткие очертания дрогнули, поплыли.
— Вы… не похожи на него в манерах, — медленно, с трудом, сквозь зубы признал Снейп. — Ваша наглость иная. Более… спокойная. Более… расчётливая. И ваши внезапные успехи в зельеварении… — Он сузил глаза, и в них снова мелькнула острая подозрительность. — Они необъяснимы без посторонней помощи. Вы пользуетесь чем-то. Чем?
Гарри не стал лгать. Он достал из сумки потрёпанный, чёрный учебник и положил его на стол.
— Я нашёл это, — сказал он. — Мне помогал… Принц-полукровка.
Снейп взял книгу. Его длинные, желтоватые пальцы дрогнули, коснувшись обложки. Он открыл её, медленно, почти благоговейно, пробежался глазами по полям, по знакомым, острым, как бритва, заметкам. На его лице промелькнула странная, почти ностальгическая гримаса.
— Мой, — тихо, с какой-то неожиданной грустью произнёс он. — Это моя книга. Мои записи. Мои разработки. — Он поднял взгляд на Гарри. — Вы воспользовались чужими знаниями для личной выгоды. Это… подло.
— Я воспользовался знаниями, чтобы выжить и стать лучше, — парировал Гарри, не отводя взгляда. — Вы сами, профессор, учите нас использовать любые средства для защиты. Разве вы не говорили, что в бою побеждает тот, кто быстрее, умнее и знает больше?
Наступила долгая, напряжённая пауза. Снейп смотрел то на книгу в своих руках, то на Гарри, и в его взгляде боролись старые обиды и, возможно, что-то новое.
— Вы правы, — наконец выдохнул он, и в его голосе, впервые за всё время, прозвучала невероятная, ледяная, но искренняя усталость. — Я… возможно, ошибался. Относительно вас. Вы не ваш отец. Но вы унаследовали его… упрямство. И её… глаза. Это всё, что осталось.
Он закрыл книгу и с неожиданным, почти благословляющим жестом протянул её обратно Гарри.
— Берите. Пользуйтесь. Но помните: знания, особенно такие, как здесь, — он указал на страницу с опасным заклинанием «Сектумсемпра», — это обоюдоострый клинок. Режьте им только тогда, когда другого выхода нет. И всегда знайте, почему вы его применяете. Не будьте бездумным инструментом чужой воли, как был я… в молодости.
Гарри взял книгу, ощущая её неожиданную, новую тяжесть.
— Спасибо, профессор, — сказал он искренне.
— Не благодарите, — отрезал Снейп, снова отворачиваясь к камину, его лицо снова стало непроницаемым. — Идите. И впредь, если у вас есть вопросы… приходите. Лучше задать глупый вопрос, чем совершить непоправимую ошибку из-за гордости.
Гарри вышел из кабинета, чувствуя, как будто тяжёлый, невидимый камень, который он носил в себе все эти годы, наконец-то свалился с плеч. Он не обрёл друга в Снейпе. Это было невозможно. Но он обрёл нечто, возможно, более ценное в преддверии войны, которая надвигалась на них: понимание. И неожиданного, строгого, но честного наставника в той самой области, где это было нужно больше всего. Война с надвигающейся тьмой требовала не только силы света, но и знания о тени, о том, как она думает, как действует. И теперь у Гарри был доступ и к тому, и к другому.
***
Перемена в отношениях с профессором Снейпом была не резкой, не броской, не кричащей о себе. Никаких тёплых, фальшивых улыбок или ободряющих, неловких похлопываний по плечу — это было бы совершенно невозможно, неестественно для Северуса Снейпа. Но Гарри, привыкший за пять лет к едкому, уничтожающему яду его пристального внимания, начал замечать тонкие, почти неуловимые, но от того не менее значимые сдвиги.
На уроках Защиты от Тёмных Искусств, которые Снейп вёл с той же ледяной, требовательной эффективностью, он больше не выискивал предлогов, чтобы придраться именно к Гарри. Если тот допускал ошибку — а он, как и все, иногда ошибался, — профессор обрушивал на него тот же холодный, саркастический, ничего не прощающий разбор, что и на Невилла или Симуса. Не больше, не меньше. Не было этих особых, ядовитых, рассчитанных на унижение замечаний про «позорище для фамилии Поттер» или «ожидаемо от сына Джеймса Поттера». Исчезла та личная, выжженная ненависть, которая сквозила в каждом его слове, обращённом к Гарри.
Однажды на практическом занятии по Патронусу, которое Снейп вёл с мрачной, сосредоточенной эффективностью, заставляя их отрабатывать заклинание снова и снова, Гарри с третьей попытки выдал вполне устойчивого, чёткого серебристого оленя, который проскакал по классу и замер перед кафедрой. Снейп, обходя строй и замечая всё, остановился напротив него. Он долго, изучающе смотрел на светящегося оленя, и в его чёрных, непроницаемых глазах мелькнуло что-то нечитаемое.
— Приемлемо, Поттер, — произнёс он наконец своим обычным, бесцветным тоном, лишённым привычной язвительности. — Концентрация всё ещё хромает на левом заднем копыте, но форма стабильна. Продолжайте работать над удержанием. Следующий!
Рядом стоящая Гермиона едва не выронила палочку от изумления. «Приемлемо» от Снейпа в адрес Гарри было равносильно восторженной, пространной похвале от любого другого учителя. Рон, стоявший чуть позади, подавился воздухом и закашлялся.
Но самым шокирующим для окружающих, для всей школы, стал инцидент в библиотеке. Гарри, Рон и Гермиона корпели над сложным проектом по трансфигурации, зарывшись в стопки книг, когда к их столу, как всегда безнаказанно, подошёл Драко Малфой с неизменными Краббом и Гойлом. Он начал свою обычную, отрепетированную тираду о «доме предателей и позоре крови», о «безумном старике директоре» и, конечно, о «странных, подозрительных иностранных покровителях, которые явно что-то скрывают». И прежде чем Гарри успел даже поднять голову, прежде чем Рон успел открыть рот, из-за ближайшего, высокого стеллажа, как из тени, возникла высокая, чёрная фигура.
— Малфой, — голос Северуса Снейпа прозвучал тихо, но в этой тишине была стальная, хлыстовая, не терпящая возражений нотка. Его магический глаз, казалось, видел всё. — Ваша бессодержательная, пустая болтовня отвлекает других учеников от серьёзной учёбы. Десять баллов со Слизерина за нарушение порядка в библиотеке. И если я ещё раз. — Он сделал паузу, и его голос стал ещё тише, отчего Малфой побледнел, — услышу неуместные, оскорбительные комментарии о происхождении студентов или их семьях, вы познакомитесь с моими методами поддержания тишины лично. И поверьте, они вам не понравятся. Понятно?
Малфой, потерявший дар речи, побледнел ещё больше, что-то невнятно пробормотал и, не оглядываясь, быстро ретировался в сопровождении своих прихвостней. Снейп бросил на троицу короткий, ничего не выражающий взгляд и так же бесшумно, как и появился, удалился за стеллажи.
— Я… я ослеп? — прошептал Рон, его лицо было бледным, а глаза широко раскрыты. — Снейп только что защитил нас? От Малфоя? И снял баллы со Слизерина? Это… это конец света.
— Он защитил не нас, — поправила его Гермиона, но и она смотрела вслед профессору с таким же изумлением. — Он защитил правила и порядок в библиотеке. Но да… это было… нехарактерно. Совсем нехарактерно.
Для Гарри это новое, непривычное отношение стало настоящим глотком свежего, чистого воздуха. Он больше не чувствовал себя под прицелом на каждом уроке, не ждал с замиранием сердца, когда Снейп начнёт перекличку. Он мог сосредоточиться на учёбе, на своих опасных, полных тайн миссиях с Дамблдором, на своих новых, таких хрупких отношениях с Джинни, не ожидая постоянных, выматывающих уколов из-за угла. Это не была дружба, это не было даже уважением в привычном смысле. Это было перемирие, основанное на мучительном, выстраданном, но честном понимании. Снейп видел в нём теперь не призрак своего давнего обидчика, не копию Джеймса Поттера, а сложного, обладающего уникальными, почти невероятными ресурсами и тяжёлой, трагической судьбой ученика, которого, возможно, стоило учить, а не только преследовать.
И Гарри, в свою очередь, начал видеть в Снейпе не просто злобного, несправедливого, пристрастного учителя. Он видел человека с глубокими, незаживающими, кровоточащими шрамами, которые он носил в себе всю жизнь. Человека, который выбрал сторону света не из высоких, благородных побуждений, а из горького, всепоглощающего раскаяния и любви, превратившейся в суровый, нерушимый обет. Это не делало Снейпа симпатичнее, не заставляло забыть прошлые обиды, но делало его… понятнее. Ближе.
Однажды вечером, забирая у Снейпа проверенное, подробно прокомментированное сочинение после дополнительных занятий, которые он теперь посещал, Гарри задержался на пороге кабинета.
— Профессор, — начал он, чувствуя, как внутри поднимается волна смущения, но и твёрдости. — Насчёт того заклинания, «Сектумсемпра», которое было в вашей книге…
Снейп поднял на него взгляд, ожидая подвоха, его брови слегка приподнялись.
— Я прочитал ваши предупреждения, — продолжил Гарри, глядя прямо в эти чёрные, непроницаемые глаза. — И я понял. Это заклинание не для защиты. Это для… уничтожения. Я не буду его использовать. Никогда. Если только не останется другого выхода.
Снейп несколько долгих, напряжённых секунд молча смотрел на него. Потом медленно, едва заметно кивнул. Один раз. Резко.
— Мудрое решение, Поттер, — сказал он, и в его голосе, лишённом сарказма, прозвучала странная, непривычная сухость. — Теперь идите. И не задерживайтесь в коридорах после отбоя. Иначе мне придётся снимать баллы.
Гарри вышел из кабинета, и на его губах играла лёгкая, почти невесомая, но искренняя улыбка. В мире, полном надвигающейся тьмы, где каждый новый день мог стать последним, где страх и недоверие становились привычным фоном, эта маленькая, хрупкая, почти невероятная нормальность в отношениях с человеком, который был его самым непримиримым врагом в школе, стала для него неожиданным, но бесценным трофеем. Это доказывало, что даже самые глубокие, самые старые раны могут перестать кровоточить, если обе стороны, наконец, перестанут сыпать на них соль и увидят друг в друге не врага, а человека. И что иногда, в долгой, изматывающей войне, лучшим исходом является не полная, сокрушительная победа, а устойчивое, уважительное перемирие, которое даёт силы идти дальше.
***
Разговор со Слизнортом был делом тонким, почти ювелирным, требующим терпения и ловкости. Дамблдор, используя всё своё вековое обаяние, всю свою мудрость и, что особенно подействовало на тщеславного профессора, намекая на возможность особого, эксклюзивного покровительства для «такого ценного, неоценимого члена общества в эти трудные, смутные времена», сумел-таки вытянуть из него правду. Искажённые, смазанные, но ключевые воспоминания о той давней беседе с молодым, подающим надежды, но уже тогда опасным Томом Реддлом о крестражах, о священном, магическом числе семь. Узнав это, Дамблдор, наконец, собрал мозаику, которая так долго ускользала от него: дневник Тома Реддла — уничтожен. Невольный крестраж в Гарри — извлечён, вырван Сейлор воинами. Осталось пять. Цель стала яснее, но и масштаб предстоящей, почти невыполнимой задачи — ужасающе огромным.
Когда Дамблдор, собрав экстренное совещание, объявил, что следующую вылазку, следующую охоту за крестражем, они совершат вдвоём, только он и Гарри, Харука чуть не взорвалась.
— Это безумие! — воскликнула она, вскочив с места. — Вы тащите его, почти ещё ребёнка, в самое логово этой твари! Без нас!
— Он не ребёнок, мисс Тено, — мягко, но с непоколебимой, стальной ноткой в голосе сказал Дамблдор. — И ему предстоит сразиться с самой этой «тварью» лицом к лицу. Опыт, даже самый горький, необходим. Я буду с ним. Я отдам жизнь, если потребуется, чтобы защитить его.
Сецуна, до этого молча изучавшая карту местности, которую им показал Дамблдор — мрачную, забытую, высеченную в скалах морскую пещеру, — холодно, аналитически подвела итог.
— Вероятность засады — семьдесят восемь процентов. Вероятность смертельных ловушек — почти стопроцентная. Место выбрано не случайно. Но… — Она подняла глаза на Дамблдора. — Директор прав. Гарри должен видеть, с чем имеет дело, должен понимать врага, если ему предстоит его победить. И мы не можем вечно прятать его за нашей спиной. Мы обеспечим дистанционное наблюдение через кристаллы и будем готовы к экстренной, мгновенной телепортации, если что-то пойдёт не так. Это наше условие.
***
Пещера оказалась хуже, мрачнее и страшнее любых ожиданий. Мёртвая, солёная, липкая вода, поднимающаяся при приливе. Трупы безжизненно плавающие в глубине, их белые, слепые глаза и длинные, костлявые пальцы. И жуткий, древний ритуал с кровью для входа, который требовала магия Волан-де-Морта. Гарри с леденящим ужасом наблюдал, как Дамблдор, не колеблясь ни секунды, разрезает себе ладонь осколком камня и окропляет стену своей кровью. Внутри их ждала ещё более зловещая сцена: маленький островок посреди тёмного, бездонного озера, высокий каменный пьедестал и на нём — древняя, почерневшая чаша, полная мерцающей, зловещей, изумрудно-зелёной жидкостью.
— Что бы ни случилось, Гарри, что бы ты ни увидел, — приказал Дамблдор, и в его голосе звучала не привычная мудрая мягкость, а стальная, не терпящая возражений команда полководца. — Подчиняйся мне беспрекословно. Не вмешивайся. Что бы ни случилось.
И он начал пить. Глоток за глотком, заставляя себя глотать эту отраву. С каждым глотком он слабел, его лицо, всегда такое спокойное и мудрое, искажалось мукой, тело содрогалось от судорог. Гарри, сжимая палочку до боли в пальцах, вынужден был наблюдать, как величайший волшебник современности, его наставник, его защитник, отравляет себя, уничтожает, чтобы выиграть им время. Когда Дамблдор наконец опустошил чашу до дна, он был уже на грани жизни и смерти, едва держась на ногах. Но в чаше, на самом дне, вместо ожидаемого крестража, лежала простая, грубая фальшивка — кусок резного камня, насмешка.
— Подделка… — прошептал Дамблдор, и в его ослабевшем, срывающемся голосе прозвучало такое отчаяние, такое крушение надежд, что у Гарри сжалось сердце. — Кто-то опередил нас… Забрал его…
План рухнул. И Дамблдор умирал.
Гарри, действуя на чистом, отчаянном адреналине, едва смог, под непрекращающимися, яростными атаками inferi, вырвавшихся из глубин озера, доставить его обратно через ледяную, чёрную воду и, схватив за руку, телепортировать в Хогвартс. Он не пошёл в госпитальное крыло. Инстинкт, обострённый годами опасностей, подсказывал ему, что времени нет, что каждая секунда на счету. Он направился на Астрономическую башню — самое высокое, самое уединённое место в замке, откуда можно было быстрее послать сигнал и где, как он надеялся, будет безопаснее.
Дамблдор, бледный как смерть, с синими губами, едва держался на ногах, тяжело опираясь на парапет.
— Снейпа… — хрипло, с трудом выдохнул он. — Позови… Северуса… Быстрее… Только он знает противоядие… Только он…
Но прежде чем Гарри успел двинуться с места, снизу, с лестницы, донёсся шум. Тяжёлые, торопливые шаги. Не один человек. И звяканье металла о каменные ступени.
— Прячься… — скомандовал Дамблдор, и в его голосе, даже ослабевшем, прозвучала такая властность, что Гарри не посмел ослушаться. — Уходи в тень… И не выходи… что бы ни случилось…
Гарри, сердце которого колотилось где-то в горле, протиснулся в узкую, холодную нишу под винтовой лестницей, ведущей на верхний, открытый ярус башни. Оттуда он видел только ноги Дамблдора, прислонённого к парапету, и часть каменного пола.
Шаги стали громче, ближе. На площадку, тяжело дыша, вышли несколько человек. Гарри узнал их по голосам, по шаркающей походке, по краям чёрных, зловещих мантий, которые он увидел раньше, чем лица. Драко Малфой. Бледный, дрожащий, с палочкой в руке, которая ходила ходуном.
Продолжение следует…