Часть 42
Шестой курс принёс с собой не только привычную тревогу, но и неожиданные, почти шокирующие академические откровения. Главным сюрпризом, который потряс весь Хогвартс, стала перестановка на посту профессора Защиты от Тёмных Искусств. После бесславного, позорного «отпуска» Долорес Амбридж и краткого, временного заместительства Филиуса Флитвика, на эту проклятую, никем не любимую должность внезапно, без лишних объяснений, вступил Северус Снейп.
Это назначение повергло многих в глубочайший шок, особенно Гарри, который всю свою школьную жизнь был уверен, что Снейп ненавидит его и готов на всё, чтобы его унизить. Но уроки Снейпа оказались… другими. Совсем другими. Он не тратил время на пустые теории, скучные лекции или, как Амбридж, на переписывание бесполезных правил. Он был резок, саркастичен, беспощаден к малейшим ошибкам, каждую из которых комментировал с ледяным, уничтожающим сарказмом. Но он учил. По-настоящему. Он заставлял их отрабатывать невербальные заклинания до седьмого пота, разбирал сложнейшие тактики дуэлей, демонстрировал, а не просто рассказывал, о сложных защитных барьерах и контрпроклятиях. В его холодной, методичной, почти жестокой эффективности было что-то, что неожиданно напоминало Гарри уроки Сецуны: никакого снисхождения, никакой жалости, только чёткий, понятный результат. Это была не защита из учебника Амбридж, которую можно было выучить и забыть. Это была подготовка к реальному, смертельному бою, и, к своему величайшему, оглушительному удивлению, Гарри начал добиваться реального, осязаемого прогресса. Он даже поймал себя на мысли, что строгие, до миллиметра точные указания Снейпа по постановке запястья были… полезны. Невыносимо полезны.
А на зельеварении, кабинете, который всегда был для Гарри символом унижения и провала, теперь царил Гораций Слизнорт. Тучный, самодовольный, обожающий лесть, комфорт и блеск знаменитостей, он, тем не менее, оказался блестящим, талантливым преподавателем. Его уроки были театральными, полными личных, пикантных анекдотов о знаменитых бывших учениках, которые он коллекционировал, как бабочек, но за этим напыщенным, тщеславным фасадом скрывался глубокий, практический ум. Он не просто требовал слепо следовать рецепту из учебника — он объяснял почему каждый ингредиент реагирует именно так, а не иначе, учил их импровизировать в пределах разумного, чувствовать зелье, а не просто варить его. Под его, пусть и капризным, руководством зельеварение, которое всегда было для Гарри мучительной, унизительной пыткой, превратилось в одну из самых интересных, захватывающих и даже приносящих глубокое удовлетворение дисциплин. Особенно когда он начал получать за свои работы «Превосходно», а не привычные, унизительные «Приемлемо» или «Отвратительно».
Именно на уроке зельеварения, в один из первых дней занятий, случилось то самое странное, почти мистическое открытие. Кабинет Снейпа, ставший теперь кабинетом Слизнорта, всё ещё хранил наследие предыдущего хозяина в виде старых, пыльных, забытых учебников и засохших ингредиентов на дальних, полузабытых полках. Гарри, ища запасную ступку в старом, покосившемся шкафчике, наткнулся на потрёпанный, чёрный, кожаный учебник по зельеварению продвинутого уровня. На обложке, выцветшими, но всё ещё разборчивыми чернилами, было выведено: «Собственность Принца-полукровки».
Из чистого, почти детского любопытства он открыл его. И замер, не в силах отвести взгляд. Поля книги, каждый свободный сантиметр, были испещрены аккуратным, острым, нервным почерком. Это были не просто пометки на полях — это были целые трактаты. Улучшенные, отточенные методы измельчения корня асфоделя, дающие на тридцать процентов больше экстракта. Альтернативные, более стабильные и безопасные ингредиенты для Сыворотки правды. Десятки заклинаний, которых не было в стандартной, утверждённой программе, многие из которых — явно собственного, гениального изобретения автора: «Левикорпус» (подвешивает противника за ногу!), «Сектумсемпра» (на полях осторожное, почти пугающее примечание: «вызывает глубокие, незаживающие резаные раны»), «Муфлиато» (заговор полной, абсолютной тишины).
Но больше всего Гарри поразили, заворожили рецепты зелий. Автор, этот загадочный «Принц-полукровка», переработал практически каждый стандартный, канонический рецепт. Его версии были элегантнее, изящнее, эффективнее, требовали меньше времени, меньше ингредиентов или давали более мощный, стабильный результат. Глядя на эти аккуратные, уверенные записи, Гарри понял — это был гений. Абсолютный, холодный, немного пугающий, но неоспоримый гений зельеварения. И этот гений когда-то учился здесь, в Хогвартсе, сидел за той же партой, что и он.
Не сказав никому, даже Рону и Гермионе (Гермиона, он знал, потребовала бы немедленно сдать книгу преподавателю, нарушив тем самым связь с этим невероятным наследием), Гарри, чувствуя себя немного виноватым, но и невероятно возбуждённым, спрятал учебник в свою сумку. На следующем же уроке, когда Слизнорт, с видом фокусника, задал варить особенно капризное, нестабильное Зелье живого смерти, Гарри, следуя указаниям Принца, выполнил работу безупречно и за рекордное время. Слизнорт, обходя ряды с важным видом, замер у его котла, и его маленькие, заплывшие жиром глазки расширились от неподдельного, искреннего восхищения.
— Боже мой, Поттер! — воскликнул он, наклоняясь к самому котлу. — Это… это абсолютное совершенство! Аромат, консистенция, цвет, даже пар! Да вы, оказывается, прирождённый, гениальный зельевар! Я всегда знал, чувствовал, что в вас есть настоящая искра! — Он сиял, сиял так, будто сам, лично, создал этот шедевр.
Гермиона, чьё зелье, по её же словам, было «хорошим, но не идеальным», бросила на Гарри долгий, подозрительный взгляд. Она слишком хорошо знала его реальные способности в этом предмете, чтобы поверить в такой резкий, необъяснимый скачок.
Так началась тайная, почти конспиративная учёба Гарри у таинственного Принца-полукровки. Затёртый, старый учебник стал его личным, могущественным, всезнающим союзником. Он учил его больше, чем любой профессор, любой учебник. Но вместе с блестящими, спасительными открытиями приходило и смутное, нарастающее беспокойство. Кто был этот Принц? Почему его методы были такими эффективными, такими элегантными, но в некоторых местах такими… жестокими? Заклинание «Сектумсемпра», острое, как бритва, не оставляло сомнений в своей смертельной, боевой направленности. И почему его книга была спрятана, забыта в старом шкафу, в классе зельеварения?
Это была ещё одна, новая загадка в и без того переполненной, тяжёлой загадками жизни Гарри. Но в этом году, в этом проклятом, полном страха году, загадки имели вкус. Вкус успеха, власти над ингредиентами, понимания сложнейшей магии на более глубоком, интуитивном уровне. И пока над миром, над Хогвартсом сгущались тучи войны, пока страх становился привычным, Гарри нашёл странное, почти запретное утешение в пыльных, выцветших страницах учебника таинственного гения, чьё наследие теперь, втайне от всех, направляло его руку у котла и, хотя он ещё не знал этого, должно было повлиять на его судьбу гораздо сильнее, чем он мог себе представить.
***
Пока ум Гарри был занят тяжёлыми, изматывающими пророчествами, пугающими видениями и захватывающими, почти запретными секретами таинственного Принца-Полукровки, его сердце нашло свой собственный, неожиданный, но такой важный фронт. Им стала Джинни Уизли.
Это началось незаметно, как тихий ручей, пробивающий себе путь сквозь камни. Совместные тренировки по защите в «Отряде Дамблдора», которые теперь, после ухода Амбридж, проходили под патронажем и жёстким, требовательным руководством Снейпа, и под мудрым, спокойным наблюдением воинов. Общие, украдкой брошенные шутки над Роном, который всё глубже увязал в своих отношениях с Лавандой. Молчаливое, полное понимания движение взглядом, когда в Большом зале, за завтраком или обедом, звучали очередные ядовитые, но уже не такие страшные шёпоты о «сумасшедшем Поттере и его диковинных, ненормальных покровителях». Джинни больше не была той застенчивой, мгновенно алеющей девочкой, которая пищала и убегала при его появлении. После испытаний второго курса, после того, как она сама прошла через тьму, она закалилась. В её огненно-рыжих волосах, которые она теперь носила распущенными, появилась новая, незнакомая сталь, а в карих, с золотистыми искорками глазах — огонь, который не гасли даже самые злые, самые изощрённые насмешки слизеринцев.
Их первое настоящее свидание состоялось не в шумном, переполненном Хогсмиде, а в Запретном лесу, на самом краю безопасной зоны, которую патрулировали молчаливые, настороженные кентавры. Это была скорее прогулка с картой, которую дала им Сецуна, и долгим, откровенным разговором, чем романтический променад, но для них это было идеально. Они говорили обо всём, не таясь: о липком, давящем страхе перед войной, о тяжком, изматывающем давлении СОВов, о её мечтах стать профессиональной игроком в квиддич для женской команды «Холихед Харпий», о его тягостных, выматывающих душу уроках с Дамблдором (о пророчестве он, конечно, умолчал, но тяжесть его чувствовалась в каждом слове). Гарри обнаружил, что с ней легко. Удивительно легко. Она не смотрела на него как на ходячую легенду, как на «мальчика-который-выжил». Она видела человека — напуганного, уставшего до предела, но упрямо, отчаянно решительного.
Они договорились сохранить свои новые, хрупкие отношения в строжайшей тайне. Не из стыда или страха, а из желания оградить свой маленький, новый мир от посторонних, любопытных глаз, особенно от злых, ядовитых насмешек Драко Малфоя и его компании, которые не уставали обзывать Гарри «любителем жёлтой экзотики», а Джинни — «предательницей крови, променявшей чистоту на дешёвую славу выскочки». Да и Рон… Рон, погружённый в свои собственные, бурные отношения, мог отреагировать совершенно непредсказуемо. Лучше было подготовить почву, дать ему время.
***
Но пока Гарри, с осторожностью и радостью первооткрывателя, наслаждался тихими, украденными встречами в потайных уголках замка и редкими, краткими мгновениями, когда их пальцы случайно встречались, у его лучших друзей бушевала настоящая, сокрушительная драма.
Рон Уизли неожиданно для всех, и в первую очередь для себя самого, стал объектом безудержного, всепоглощающего страстного внимания Лаванды Браун. Она вилась вокруг него, как навязчивая, шумная моль, называла его невыносимым «Бон-Бон» и видела в каждом его неловком движении, в каждом случайно сказанном слове повод для восторженного, оглушительного визга. Рон, никогда в жизни не бывший в центре такого безудержного женского обожания, не устоял. Его раздутое, но такое хрупкое эго расцвело пышным, ядовитым цветом. Он важничал, глупо, по-мальчишески ухмылялся и проводил с Лавандой всё свободное время, демонстративно, почти вызывающе обнимая её на глазах у всей школы, и особенно — на глазах у Гермионы.
Гермиона Грейнджер, как всегда, реагировала так, как только она и могла: с ледяным, сокрушительным, всеуничтожающим достоинством. Она перестала делать за Рона домашние задания, чем он, впрочем, был только рад. Перестала поправлять его на уроках, позволяя ему тонуть в собственных ошибках. Говорила с ним только по делу, коротко, сухо, невыносимо вежливо. Но Гарри, знавший её как себя, видел эту боль, которую она так отчаянно, так мастерски прятала. Видел, как в её глазах, обычно таких ясных и уверенных, каждый раз, когда Рон проходил мимо, прижимая к себе визжащую Лаванду, зажигался холодный, ледяной огонь. Она зарывалась с головой в книги, в учёбу, в организацию помощи «Отряду Дамблдора», но по ночам, в девичьем крыле, как тихо, с болью в голосе рассказывала Джинни, она плакала. Плакала от обиды, от унижения, от ревности, которую не могла, не хотела признавать.
Прошли долгие, мучительные недели. Первоначальный, ослепительный восторг Рона начал угасать, как дешёвый фейерверк. Лаванда оказалась пустой, скучной, неспособной поддержать разговор ни о чём, кроме сплетен и его внешности. Её бесконечная, назойливая болтовня начала раздражать. Её липкие, влажные прикосновения — казаться всё более навязчивыми, почти омерзительными. А молчаливое, полное несгибаемого достоинства страдание Гермионы, её ледяное, абсолютное спокойствие — становилось всё более невыносимым, разрывало его изнутри. Он ловил себя на том, что ищет её взгляд в библиотеке, ждёт её замечания, её сарказма на уроке, безумно скучает по их старым, язвительным, но таким живым спорам.
Он понимал, с леденящей, неумолимой ясностью, что совершил самую большую, самую непростительную ошибку. Что его настоящее место, единственное, — рядом с Гермионой. Что её острый, живой ум, её безграничная преданность, её тихая, несгибаемая сила были ему нужны куда больше, чем восторженный, пустой визг Лаванды. Но он попал в ловушку, которую сам же и создал. Как порвать с Лавандой, не выглядеть последним, бессердечным подонком? И как подойти к Гермионе после всего, что он натворил, после всех унижений, которым он её подверг? Страх быть отвергнутым, страх, что она никогда не простит его, парализовал его волю.
***
Шестой курс превратился не просто в год изнурительной, лихорадочной подготовки, а в год настоящей, жестокой осады. И целью был не Гарри, что было бы ожидаемо и логично, а сам Альбус Дамблдор, самый могущественный волшебник современности, неприступная скала, на которой держалась вся надежда светлой стороны. Серия покушений, неуклюжих, отчаянных, но смертельно опасных, обрушилась на директора, как гром среди ясного неба, посеяв панику, страх и глухое, липкое недоверие в, казалось бы, неприступных, вечных стенах Хогвартса.
Первым звеном в этой зловещей, леденящей цепи стало ожерелье. Прекрасное, старинное, почти музейное ожерелье из опалов, оказавшееся пропитанным смертельным, древним проклятием, которое убивало при малейшем прикосновении. Его попыталась передать Дамблдору через невольную, зачарованную посредницу — ни в чём не повинную ученицу Кэти Белл. На неё наложили Империус, и бедная девочка несколько дней провела в госпитальном крыле в тяжёлом, полубессознательном состоянии, едва придя в себя. Ожерелье не достигло цели, но послание было ясным, как бритва: кто-то внутри школы, в самом её сердце, имеет доступ к запрещённым, смертельным тёмным артефактам и не брезгует использовать невинных учеников как бездушное орудие.
Следующая атака была тоньше, изощрённее и опаснее. Коробка отборных, дорогих шоколадных конфет, начинённых не ядом, а амортенцией невероятной, чудовищной силы, способной лишить разума любого. Они были адресованы Гарри, но по злой иронии судьбы (или по вечному, неутолимому голоду Рона) их съел он. Увидев Рона, бредущего по коридору с остекленевшими, безумными глазами и бессвязно бормочущего о Лаванде с неестественным, животным пылом, Гарри и Гермиона едва успели дотащить его до кабинета Слизнорта. Тот, польщённый возможностью блеснуть перед Поттером своими обширными знаниями, спас Рона, но ситуация накалилась до предела. Кто-то хотел скомпрометировать, вывести из строя или уничтожить Гарри, ударив по его самому уязвимому звену — по его другу.
Именно тогда Гораций Слизнорт, всё ещё дрожащий от нервного возбуждения после спасения Рона и переполненный чувством собственной значимости, совершил роковую, фатальную ошибку. Желая отпраздновать свою «героическую» роль и заодно подлизаться к Гарри, он принёс из своих личных запасов бутылку дорогой, выдержанной медовухи, которую берег для особых случаев.
— Выпейте, мальчики, успокоитесь! — бормотал он, разливая янтарную жидкость по бокалам. — Я её для Альбуса припас, на день рождения, но, учитывая обстоятельства… Он бы оценил ваш героизм! Вашу преданность!
Гарри, ещё не оправившийся от переживаний за Рона, машинально отпил глоток. Рон, всё ещё слабый, но уже пришедший в себя, последовал его примеру. Эффект был мгновенным и ужасным. Слизнорт, сделавший самый большой глоток, схватился за горло, его лицо мгновенно посинело, глаза вылезли из орбит, из горла вырвался хриплый, удушающий звук. Яд. В медовухе был смертельный, быстродействующий яд, предназначенный для Дамблдора.
В голове Гарри, затуманенной страхом, паникой и начинающим действием яда, вдруг, как молния, всплыл урок Снейпа — один из тех редких уроков, которые он вёл с ледяной, беспощадной, но невероятно эффективной ясностью.
— «Безоар. Универсальное противоядие для большинства растительных и животных ядов. Находится в желудке козла. В экстренном случае, если нет готового зелья, можно извлечь его прямым заклинанием, если знаешь, как это сделать».
Действуя на чистом, животном адреналине, не чувствуя собственного тела, Гарри выхватил палочку. Он не помнил точного, словесного заклинания, но помнил принцип, описанный Снейпом, помнил движение, помнил саму идею. С отчаянной, всепоглощающей концентрацией, вкладывая в этот жест всю свою волю к жизни, он прошептал:
— Безоар Экстракто!
Золотистый, плотный луч ударил прямо в горло Слизнорта. Профессор скорчился, издал ещё один, уже более глубокий хрип, и выплюнул на пол маленький, скользкий, тускло-серый камешек. Цвет медленно, мучительно медленно вернулся к его лицу. Он был спасён. Но сознание покинуло и Гарри, и Рона, которые тоже успели принять часть яда.
***
Очнулись они в госпитальном крыле, в палате, залитой холодным, вечерним светом. Рон лежал на соседней койке, бледный, как полотно, осунувшийся, но живой. И в бреду, под действием остатков яда, страха пережитого и глубочайшего, всепоглощающего облегчения, он бормотал, глядя в белый, больничный потолок невидящими глазами:
— Гермиона… прости… дурак я… идиот… люблю тебя… а не эту… дуру Браун… всё испортил… всё… можно вернуть?.. прости…
Гермиона, сидевшая у его кровати и менявшая ему холодный, мокрый компресс, замерла, как статуя. Слёзы, крупные, горячие, брызнули у неё из глаз, но это были слёзы облегчения и, наконец, счастья. Она молча, крепко взяла его безвольную, бледную руку.
***
Тем временем, пока Гарри приходил в себя, в кабинете Дамблдора и в отведённых воинам комнатах шла своя, невидимая, но не менее ожесточённая война. Харука, Сецуна и Ами, подключив все доступные ресурсы — от сложных, модернизированных магических сенсоров до ледяного, математического анализа Ами — пытались вычислить источник угрозы. Проклятое ожерелье, амортенция невероятной силы, отравленная медовуха… методы были разные, грубые, словно отчаянные, лихорадочные попытки попасть хоть чем-нибудь. Но все нити, как казалось, вели в тупик или к уже наказанным, зачарованным посредникам вроде Кэти.
— Это не Пожиратель, — холодно, с ледяной уверенностью заявила Сецуна на одном из ночных совещаний. Её голос был тихим, но каждое слово падало, как камень. — Их методы были бы чище, циничнее, просчитаннее. Это… паника. Отчаяние. Кто-то, кто боится провала, кто загнан в угол, и потому бросается на амбразуру со всем, что под руку попадётся. Импровизирует. Но кто? И зачем именно Дамблдор? Почему не Гарри? Это нелогично.
Дамблдор, сидевший в кресле напротив, казалось, знал больше, чем говорил. Он слушал их, не перебивая, но его лицо, обычно такое открытое и мудрое, стало ещё более усталым, замкнутым, непроницаемым. Он лишь ужесточил меры безопасности вокруг себя и Гарри, но не давал никаких объяснений.
Гарри, лёжа в больничной палате, прислушиваясь к тихому, спокойному дыханию Рона и лёгкому шороху платья Гермионы, чувствовал, как по спине ползёт леденящий, неумолимый холод. Эти атаки были не на директора. Они были на него. Кто-то пытался добраться до него, ударяя по его друзьям, по его наставникам, по его миру, пытаясь выманить, спровоцировать, уничтожить. И этот кто-то был здесь, в школе. Под маской ученика или преподавателя. Опасность была не за стенами, не там, в далёком тумане будущего. Она уже здесь, дышала с ними одним воздухом, смеялась в Большом зале, шепталась в библиотеке, сидела рядом на уроках. И они, Сейлор воины, Орден, сам Дамблдор — все смотрели вдаль, на внешнего, очевидного врага, в то время как убийца, возможно, уже точил нож у них за спиной, в самом сердце, которое они были призваны защищать.
Продолжение следует…