Часть 41
Пятый курс Гарри Поттера остался в прошлом как год раскола, страха и, в конечном счёте, горького, выстраданного оправдания. Год, когда его правду, которую он носил в себе, как выжженное клеймо, наконец признали все. Теперь, на пороге шестого года, мир изменился окончательно и бесповоротно. Больше не было места сомнениям, удобным иллюзиям или спасительной лжи. Тёмный Лорд вернулся. Эти слова, ещё недавно казавшиеся безумным бредом, теперь висели в воздухе, как запах грозы перед неминуемым, сокрушительным ураганом.
Магическая Британия, наконец пробудившись от долгого, самодовольного, почти летаргического сна, погрузилась в лихорадочную, отчаянную подготовку. Авроры, чьи ряды были усилены добровольцами из всех стран, работали в три смены, отслеживая каждое подозрительное движение. Семьи, даже самые далёкие от политики, укрепляли защитные чары на своих домах, заколачивали окна, перешёптывались на углах. В «Дырявом котле», в Косом переулке, в Хогсмиде, везде шёпотом обсуждали списки пропавших без вести и страшные символы Черепа со Змеёй, которые всё чаще появлялись в ночном небе, выжженные зелёным, смертоносным пламенем. Страх был густым, липким, осязаемым, почти физически ощутимым. Но он был лучше, чем слепая, самоубийственная ложь, в которой они прятались все эти годы. По крайней мере, теперь все смотрели в одном направлении — в сторону надвигающейся тьмы, которая, наконец, перестала быть выдумкой паникёров.
Хогвартс под руководством Альбуса Дамблдора превратился не просто в школу, а в настоящую крепость, в главный штаб сопротивления. Защитные чары замка, и без того сильные, были усилены до невиданного, почти мифического уровня. Сейлор воины, теперь официально признанные Министерством, хоть и с большой скрипучей неохотой, «специальными консультантами по планетарной безопасности и междисциплинарной обороне», работали не покладая рук, вливая в старую магию Хогвартса свою, чуждую этому миру, но такую мощную силу.
Харука и Кингсли Шеклболт, аврор с бритой головой и стальным взглядом, возглавили отряд быстрого реагирования, сформированный из лучших учеников старших курсов и добровольцев из Ордена Феникса. Они отрабатывали тактику молниеносных контратак, эвакуации и защиты в условиях полной неопределённости. Сецуна и Ами, объединив свои аналитические способности с магическими знаниями профессора Флитвика, модернизировали систему магических сенсоров школы, вплетая в неё кристаллические технологии для обнаружения даже самых слабых следов тёмной магии и потенциальных пространственных разрывов. Рей и профессор Сивилла Трелони (к всеобщему, искреннему удивлению) создали совместный «отдел предчувствий», пытаясь выцепить из хаоса видений, предсказаний и снов хоть какие-то намёки на планы Волан-де-Морта. Мамору и Северус Снейп, странным образом, к удивлению многих, нашедшие общий язык в прагматизме и цинизме, отвечали за логистику, координацию и обеспечение защитными зельями. Даже Усаги, Минако и Макото нашли своё, незаменимое место в этой напряжённой, военной машине: они занимались моральным духом, организуя что-то вроде «службы поддержки», чтобы всепоглощающий, парализующий страх не сломал учеников, не лишил их надежды.
Но Дамблдор, с его вековой мудростью, знал, что одних укреплений, солдат и стратегий недостаточно. Чтобы победить бессмертного, нужно знать его самые тёмные, самые сокровенные секреты. Нужно заглянуть в его прошлое, понять, как он стал тем, кем стал. И для этого ему был нужен ключ. Ключ, который много лет прятался в страхе, трусости и самодовольстве. Ему нужны были воспоминания Горация Слизнорта. Правда о крестражах, которую тот когда-то исказил, скрыл, похоронил в своей памяти, общаясь с молодым, подающим надежды, но уже тогда опасным Томом Реддлом.
И тут на сцену вышел Гарри. Не как воин, не как солдат, не как избранный. А как символ. Как живое, дышащее доказательство того, за что стоит бороться. Дамблдор послал его, вместе с проникновенным, искусно составленным письмом, к старому профессору, который упивался покоем своей долгой, заслуженной отставки, коллекционируя знаменитостей и сладости. Задача была деликатной, почти ювелирной: не напугать, не заставить, а соблазнить. Соблазнить вернуться в лоно значимости, в гущу событий, под сень защиты Хогвартса и… под чарующее, неотразимое влияние знаменитого Гарри Поттера, ученика, о котором Слизнорт, как истинный коллекционер талантов, так долго мечтал.
Гарри блестяще, интуитивно справился. Он говорил не о войне, не о смертельной опасности, а о наследии. О том, как бесценные знания Слизнорта о зельях могут спасти жизни. О том, какой невосполнимой честью для школы будет вновь обрести такого мастера в эти тёмные, опасные времена. Он говорил искренне, и эта искренность, подкреплённая его неоспоримой славой и трагической историей, сработала. Слизнорт, польщённый до глубины своей тщеславной души и всё ещё трусливый, всё ещё боящийся своей тени, теперь видел в возвращении в Хогвартс не опасность, не угрозу разоблачения, а единственную возможность снова оказаться в центре внимания, под надёжным, защищающим крылом Дамблдора.
Новый профессор зельеварения прибыл в школу, надутый как важный, старый индюк, окружённый ореолом собственной, неоспоримой важности. Он и не подозревал, что стал не просто учителем, а живым, запертым на ключ архивом, ключом к самой сокровенной, самой страшной тайне их врага. Дамблдор наблюдал за ним из своего кабинета проницательным, терпеливым взглядом охотника, планируя, как осторожно, шаг за шагом, извлечь из него нужные воспоминания, не спугнув, не разрушив эту хрупкую, такую важную конструкцию.
Так Хогвартс, древний, полный тайн замок, вступал в новый, шестой учебный год. С одной стороны — усиленные до предела охранительные чары, тренированные, готовые к бою отряды, блестящие стратеги и могущественные Воительницы из другого мира. С другой — старый, боязливый, тщеславный профессор, в чьей памяти, как в шкатулке, хранился, возможно, решающий, переломный кусок пазла. И в центре всего этого — Гарри Поттер, уже не мальчик, отчаянно кричащий в пустоту, а признанный свидетель, солдат, стоящий в первых рядах, и, возможно, приманка, вокруг которой Дамблдор выстраивал свою тонкую, многослойную, отчаянную защиту и наступление.
Война ещё не началась открытым, сокрушительным сражением. Но она уже шла. Война разведок, войны нервов, памяти, страха и подготовки. И в этой войне каждая сторона лихорадочно, отчаянно собирала свои силы. Светлая — под знаменем Хогвартса, с невероятными, пришедшими из-за звёзд союзниками в своих рядах. Тёмная — где-то в непроглядной тени, собирая своих Пожирателей, укрепляя свою волю, ища способы обойти свою собственную, теперь уже неполную, уязвимую бессмертную сущность. Гроза, та самая, которую предсказывали пророчества, собиралась над миром. И в её предгрозовой, давящей тишине был слышен только лязг готовящегося оружия, тяжёлые шаги марширующих отрядов и тихий, зловещий шёпот старых, страшных секретов, которые вот-вот должны были быть извлечены на свет, чтобы либо спасти мир, либо погубить его окончательно.
***
Шестой курс начался под знаком двойной, раздвоенной реальности. С одной стороны — привычная, почти успокаивающая школьная рутина, только усиленная приближением СОВ, которые теперь казались одновременно и важными, и какими-то далёкими, почти нереальными. С другой — нарастающее, почти осязаемое, физически давящее давление надвигающейся войны, которая висела над Хогвартсом, как низкое, свинцовое, готовое рухнуть небо.
Для Гарри этот год должен был стать решающим. Не только из-за экзаменов, к которым Гермиона заставляла их готовиться с фанатичным, почти болезненным рвением уже с первой недели, как будто от этих оценок зависело всё. Это был год максимальной, предельной концентрации. Уроки с Дамблдором, на которых директор, не торопясь, осторожно, как сапёр на минном поле, делился с ним отрывочными, но бесценными знаниями о прошлом Тома Реддла. Тренировки с воинами, которые стали ещё интенсивнее, жёстче, требовательнее — теперь они отрабатывали не просто приёмы рукопашного боя, а тактику против заклятий, нацеленных на убийство, способы противодействия ментальным атакам и умение выдерживать давление чужой, враждебной воли. И этот постоянный, изматывающий, высасывающий силы груз пророчества, который он теперь нёс сознательно, зная каждое слово, каждую интонацию.
Но к этому добавилось нечто новое, пугающее и совершенно неконтролируемое — видения.
Они приходили не каждую ночь, но достаточно часто, слишком часто, чтобы лишать его покоя, сна, нормальной жизни. Нечёткие, расплывчатые образы: длинные, тёмные, бесконечные коридоры, которые он не узнавал; чувство леденящей, бездушной, всепоглощающей ярости, явно не его собственной; отрывистые, злые фразы на шипящем, древнем парселтанге, смысл которых ускользал, оставляя после себя лишь липкий осадок животного, первобытного страха. Иногда он просыпался с дикой, выжигающей болью в шраме, хотя Волан-де-Морт, как он знал, был далеко, за тысячу миль.
Он рассказал об этом Харуке и Сецуне после одного особенно яркого, леденящего кошмара, в котором он видел гигантскую, змеиную тень, скользящую по каменному полу какой-то незнакомой комнаты, и слышал крик — чей, он не знал, чей-то чужой, полный агонии.
Харука, выслушав, не перебивая, обменялась долгим, тяжёлым взглядом с Сецуной.
— Психическая связь, — холодно, безжалостно констатировала Сецуна. — Не та, что была через крестраж. Более… тонкая, более глубокая. Эмоциональный резонанс через шрам, через ту боль, что он оставил. Он что-то сильно замышляет, его мысли, его эмоции достаточно сильны, чтобы прорываться к тебе через эту трещину.
— Никому не говори об этом, парень, — сказала Харука, и её лицо, обычно такое насмешливое, было непривычно серьёзным, почти жёстким. — Ни Дамблдору, ни Рону с Гермионой. Дамблдор может начать действовать слишком прямолинейно, исходя из этой информации. Может пойти на риск. А Рон и Гермиона… они и так напуганы, достаточно. Мы будем следить. Ты будешь сообщать нам о каждом таком случае, каждой детали. А мы постараемся… экранировать тебя, насколько это вообще возможно.
Хотару, сидевшая рядом, тихо, но твёрдо добавила:
— Это как трещина в стекле. Она пропускает свет с той стороны. Мы не можем её заклеить, не повредив само стекло, не оставив шрамов. Но мы можем укрепить его вокруг. Сделать так, чтобы оно не треснуло дальше.
И они действовали. Хотару и Рей, чья чувствительность к потустороннему была невероятно острой, проводили с ним долгие, изнурительные сеансы глубокой медитации, пытаясь научить его отстранять чужие, враждебные эмоции, строить внутренние, ментальные щиты, которые не мог бы пробить даже Тёмный Лорд. Сецуна дала ему небольшой, холодный на ощупь, пульсирующий внутренним светом кристалл — «фокус-стабилизатор», который, по её словам, должен был помогать ясности ума и защищать от ментальных вторжений.
***
Но в повседневной жизни, в коридорах Хогвартса, за завтраком, на уроках, Гарри, Рон и Гермиона делали вид, что всё в порядке. Что это обычный, ничем не примечательный учебный год. Они упирались в учёбу, как в спасательный плот, хватаясь за каждую формулу, за каждую дату, за каждое правило. Они смеялись над выходками близнецов Уизли, которые, несмотря на мрачную, гнетущую обстановку, умудрялись выпускать новые, «Защищённые от Пожирателей», шутки-продукты, вызывая гомерический хохот в коридорах. Они играли в «Взрывающиеся карты» в гостиной Гриффиндора, громко спорили о тактике квиддича (хотя официальных команд в этом году не было из-за усиленных мер безопасности) и пытались научить Полумну Лавгуд играть в шахматы, что неизменно выливалось в сюрреалистичные, полные неожиданных открытий дискуссии о стратегиях Нарглов и влиянии лунного света на рокировку.
Рон, как мог, разряжал обстановку своими шутками, пусть и немного натянутыми, но такими нужными.
— Представляешь, — сказал он как-то, вываливаясь из кабинета Слизнорта, — старый хрыщ сегодня хвалил моё зелье! Говорит, у меня «грубоватая, но искренняя техника». Думаю, это значит, что я едва не взорвал котёл в четвёртый раз за месяц, но он боится, что я стану знаменитым, как ты, и не сможет потом мною хвастаться на своих вечеринках.
Гермиона, сидевшая с книгой, тут же запустила в него подушкой, но улыбалась, и эта улыбка была настоящей.
Гарри подыгрывал им. Он смеялся, спорил о преимуществах разных домов на СОВах, притворялся, что больше всего на свете его волнует правильное составление эссе по Заклинаниям. Внутри же он чувствовал себя часовым на стене осаждённой, готовой пасть крепости, который видит вдали, на горизонте, зарево приближающегося войска, слышит отдалённый гул барабанов, но должен сохранять спокойствие для тех, кто спит внутри, кто ещё надеется на чудо.
Это был странный, почти сюрреалистичный танец на самом краю пропасти. Приготовления к экзаменам, которые могли и не состояться, если война разразится раньше, чем они сдадут последний лист. Вечеринки в общежитии под аккомпанемент тихого, непрерывного гула усиленных защитных чар снаружи. Шёпоты о пропавших без вести семьях в «Ежедневном пророке» за завтраком, а после — яростное, до хрипоты, обсуждение преимуществ различных трансфигурационных контраргументов против тёмной магии.
Шестой курс был годом ожидания. Годом, когда страх, липкий и холодный, стал привычным, почти незаметным фоном, а нормальность — натянутой, хрупкой, вот-вот готовой лопнуть маской. И Гарри, с его пугающими видениями и тяжестью знания, что он — главная цель, что на него направлены все взгляды, нёс эту двойную, изматывающую ношу, опираясь на плечи верных друзей, которые не отступали, и на невидимую, но такую прочную, несокрушимую сеть поддержки своей космической семьи. Они готовились. К экзаменам. К войне. К тому, что тени в его снах, эти зловещие, расплывчатые силуэты, рано или поздно обретут плоть, форму и выйдут в реальный мир, чтобы уничтожить всё, что им дорого. И пока они могли, пока был этот краткий миг перед бурей, они смеялись — громко, нарочито, иногда отчаянно, — пытаясь отогнать тьму хоть на немного, хоть до завтра.
Продолжение следует…