Часть 38
Утро в гриффиндорской спальне наступило не с привычного, сонного шума, смеха и перебранок, а с тягостного, липкого, леденящего молчания, которое, казалось, пропитало даже стены. Гарри потянулся, смахнул со лба непослушные волосы и сел на кровати. Его простое движение, казалось, сработало как спусковой крючок.
Симус Финниган, который как раз сидел на своей кровати, завязывая шнурки на ботинках, резко, будто от удара, поднял голову. Их взгляды встретились на долю секунды, и в глазах Симуса, всегда таких открытых и весёлых, мелькнуло нечто новое, пугающее — смесь страха, неловкости и смущения. Затем он, торопливо бормоча что-то невнятное про забытую внизу книгу, буквально выскочил из комнаты, хлопнув дверью с такой силой, что задребезжали стёкла в старых, стрельчатых окнах.
Гарри замер, чувствуя, как что-то холодное, липкое сжимается у него в груди. Воздух, казалось, стал гуще.
— Не обращай внимания, — прорычал с соседней кровати Рон, с каким-то остервенением засовывая ногу в носок. — Он всю дорогу в поезде только и трещал, что про статьи в «Пророке». У него мама, кажется, в министерстве работает. Он просто дурак. И трус.
Дин Томас, одеваясь у своего комода, обернулся и, поймав взгляд Гарри, неуверенно, натянуто улыбнулся.
— Да, Гарри, забей на него. Все скоро очухаются, увидят, что это всё чушь.
Но в его улыбке, в его голосе не было прежней лёгкости, беззаботной дружеской теплоты. Была осторожность. Какая-то новая, чуждая дистанция. Как будто Гарри был не его другом, с которым он делил комнату, а опасным, непредсказуемым элементом, к которому лучше не приближаться.
***
По пути в Большой зал на них с Роном смотрели. Не с обычным любопытством или восхищением, как раньше, а с откровенным опасением, с неприкрытым презрением или с той особенной, колючей жалостью, которая была хуже любой насмешки. Шёпоты, как змеиное шипение, затихали, стоило им приблизиться, и тут же возобновлялись за их спинами. Гарри ловил обрывки, которые, как острые осколки, впивались в спину:
— …говорят, он сам себе накладывал шрамы, чтобы выглядеть героем… психически больной, наверное…
— …Дамблдор его заколдовал, зомбировал, чтобы тот нёс эту чушь… старик всегда был себе на уме…
— …а эти японцы, наверное, сектанты какие-нибудь… не зря они такие богатые…
В гостиной Гриффиндора их ждала Гермиона. Она сидела в кресле у камина, её лицо было бледным, но решительным, губы сжаты в тонкую линию. Увидев их, она сразу же подошла к Гарри и, не говоря ни слова, взяла его под локоть, как бы ограждая, заслоняя его от всех остальных.
— Не смотри на них, — сказала она тихо, но чётко, и в её голосе слышалась сталь. — Не давай им этого удовольствия. Они не знают правды. Или не хотят знать. Им удобнее верить в аккуратные, красивые, напечатанные в газете сказки, чем столкнуться с чем-то по-настоящему страшным.
***
За завтраком в Большом зале стена, возведённая вокруг них невидимыми руками, стала ещё очевиднее, ещё осязаемее. Обычно их стол, гриффиндорский стол, был шумным, весёлым островком. Сегодня вокруг Гарри, Рона и Гермионы образовалась пустота в несколько стульев. Люди садились так, чтобы оказаться подальше, чтобы не сидеть рядом, как будто от них можно было заразиться. Даже Невилл, всегда такой верный и преданный друг, выбрал место на другом конце стола, лишь бросив на Гарри быстрый, виноватый, полный стыда взгляд, прежде чем уткнуться в свою тарелку.
Разговоры за столом велись через них, будто их троих просто не существовало. Смеялись над чем-то, громко обсуждали летние каникулы, планы на новый год — и ни один взгляд, ни одно слово не было адресовано Гарри.
Он пытался есть, но еда, ещё вчера такая вкусная, вставала комом в горле. Каждый косой взгляд, каждый отведённый в сторону взгляд, каждый приглушённый шёпот за спиной — всё это были мелкие, острые иглы, которые, казалось, пронзали его насквозь. Он чувствовал себя прокажённым. Изгоем в своём же доме, среди тех, кого считал друзьями.
И тогда, в этом ледяном вакууме, в этой давящей тишине, он вспомнил. Не слова Дамблдора об избранности, не гневные, полные отчаяния речи Сириуса. А тихий, спокойный, как летний вечер, голос Мичиру, звучавший ещё в далёком Токио, когда он впервые увидел негативный материал о себе в японской прессе:
— «Люди часто боятся того, что выходит за рамки их понимания, Гарри-кун. Их страх превращается в агрессию или отторжение. Не принимай это на свой счёт. Это не про тебя. Это про их собственные ограничения».
Он вспомнил уверенную, чуть насмешливую усмешку Харуки:
— «Если бы они знали, какую чушь они несут, они бы сами себя за язык кусали. Расслабься, парень. Мы-то знаем, кто ты. И этого достаточно».
И ледяную, но твёрдую, как сталь, логику Сецуны:
— «Эмоциональный шум. Не имеет никакой стратегической ценности. Сосредоточься на фактах. На целях. Всё остальное — пустое».
Гарри отпил глоток апельсинового сока, медленно, с усилием, поставил стакан на стол и выпрямил спину. Он поднял голову и больше не потуплялся. Он просто смотрел перед собой, через весь Большой зал, на преподавательский стол. Туда, где среди профессоров сидела Долорес Амбридж, сладко, приторно улыбаясь и что-то записывая своим коротким, пухлым пальцем в маленький, розовый блокнотик. А за отдельным, почётным столом для гостей — Харука лениво, небрежно доедала тост, её взгляд иногда скользил по залу, замечая всё, каждую мелочь, но ничем не выдавая своих мыслей. Мичиру мирно, с лёгкой улыбкой беседовала с профессором Флитвиком о чём-то, её голос был тихим и спокойным. А Сецуна просто смотрела в высокое, стрельчатое окно, её профиль был выточен из камня, но Гарри знал, что она видит всё.
Они были здесь. Наблюдали. Готовые в любой момент встать на его защиту.
Это знание стало его щитом. Пусть весь зал, весь Хогвартс смотрит сквозь него, будто он пустое место. Пусть шепчутся, пусть отводят взгляды. Его правда была не здесь, в этом море чужого страха и конформизма, которое накатывало на него ледяными волнами. Его правда была в памяти о зелёном свете на кладбище, в верности двух лучших друзей, сидящих рядом, сжавших зубы и не отступивших, в силе семьи, которая наблюдала за ним даже сейчас, и в тихой, несокрушимой решимости человека, который знал, что ему предстоит сражаться с гораздо большим злом, чем школьные сплетни и трусливое молчание.
Он больше не пытался ни с кем встретиться взглядом, не искал поддержки там, где её не было. Он просто существовал. Невидимый, но непоколебимый в своём знании. Стена молчания, возведённая вокруг него чужими руками, перестала быть для него тюрьмой. Она стала периметром, за которым бушевал чужой, не его страх. А внутри этого периметра, в тишине, крепла его собственная, непоколебимая, как скала, решимость.
***
Первые уроки нового учебного года прошли в гнетущей, давящей атмосфере, которая, казалось, проникла в каждый класс, в каждую аудиторию. На зельеварении Северус Снейп, чья неприязнь к Гарри, всегда такая острая, теперь казалась подкреплённой официальной, почти государственной позицией Министерства, был особенно язвителен, беспощаден. Каждая ошибка, каждый неверно выбранный ингредиент, каждое не то движение — всё комментировалось с ледяным, уничтожающим сарказмом, будто Снейп получал настоящее, почти животное удовольствие, видя, как «лжец» и «паникёр» проваливается, теряет баллы, сжимается под его взглядом.
Но настоящий, сокрушительный удар ожидал Гарри на первом же уроке Защиты от Тёмных Искусств.
Кабинет, когда-то бывший ареной увлекательных, практических занятий Ремуса Люпина и даже хаотичных, но живых «опытов» Златопуста Локонса, теперь походил на безликий, стерильный чиновничий кабинет. Всё, что могло напоминать о настоящей магии, было вычищено до блеска. На стенах висели поучительные, яркие плакаты министерского образца с унылыми правилами в духе: «Тихая магия — безопасная магия», «Стойкий волшебник — пример для подражания», «Нет — необоснованной панике!» В центре комнаты, за высоким, массивным учительским столом, восседала Долорес Амбридж. На ней был всё тот же, приторно-розовый кардиган, её короткие, пухлые волосы были убраны в тугой, неестественный пучок, увенчанный чёрным, бархатным бантом.
— Доброе утро, класс, — пропела она своим девичьим, приторно-сладким голоском, который резал слух, как тупой нож. — Я так рада, бесконечно рада начать наше увлекательное путешествие к безопасному и упорядоченному пониманию оборонительной магии. Для начала, — она сделала театральную паузу, — уберите, пожалуйста, ваши палочки. Они вам сегодня не понадобятся. Да и в целом, на моих уроках они будут совершенно излишни.
В классе прокатился испуганный, недоумевающий шёпот. Без палочек? Даже самый скучный, самый теоретический урок у профессора Бинса, который преподавал историю магии, не обходился без демонстрационных заклинаний, без возможности применить знания на практике.
— Профессор, — подняла руку Гермиона, её лицо было озадаченным, почти растерянным. — Как мы можем изучать защиту от тёмных искусств, не практикуя заклинания? Это всё равно что изучать полёты на метле, никогда не отрываясь от земли.
Амбридж медленно, с усилием повернула к ней свою широкую, бесформенную голову, расплываясь в такой же широкой, бесформенной улыбке. Но её маленькие, выпученные глаза остались холодными, пустыми, как у дохлой рыбы, застывшей в аквариуме.
— Милая, наивная девочка, — прощебетала она, и в её голосе прозвучала снисходительная, почти материнская жалость. — Цель этого курса — глубокое, теоретическое понимание, а не безрассудное, опасное применение. Министерство Магии, в своей бесконечной мудрости, считает, что практическое применение сложных, потенциально опасных оборонительных заклинаний неподготовленными, незрелыми студентами представляет куда большую угрозу, чем гипотетические, вымышленные опасности. Теперь, пожалуйста, откройте учебники на странице пять. Мы начнём с главы «Основные теоретические принципы ненасильственной нейтрализации низкоуровневых магических угроз».
Учебники, которые раздала её помощница, были толстыми, тяжёлыми, скучными и, как сразу стало ясно, тщательно, целенаправленно отредактированными так, чтобы из них было вычищено всё, что могло бы намекнуть на реальную, настоящую опасность или на необходимость активной, боевой защиты.
Урок превратился в монотонное, усыпляющее чтение вслух и бессмысленное, механическое переписывание пустых определений. Амбридж, подобно надзирателю, медленно, с достоинством похаживала между рядами, её сладкий, как мёд, голосок звучал как погремушка ядовитой змеи, готовящейся к броску.
— …и поэтому, — вещала она, останавливаясь прямо рядом с партой Гарри, — утверждения о возвращении некоего, так называемого «Тёмного Лорда», не имеющие под собой никаких оснований, являются не просто безответственными, но и крайне вредными, опасными для общества. Они сеют панику и страх среди мирного, доверчивого населения и подрывают незыблемое доверие к мудрому, дальновидному руководству Министерства Магии.
Гарри чувствовал, как ярость, горячая, обжигающая, подкатывает к горлу, перехватывает дыхание. Его шрам, молчавший последние дни, тихо, но настойчиво ныл, пульсировал, вторил каждому её слову. Он смотрел на эту женщину, которая с такой наглой, неприкрытой уверенностью переписывала реальность, стирала память о боли, о страхе, о смерти, которую он видел своими глазами, которую пережил лично на том кладбище.
— Это неправда, — прозвучал его собственный голос, хриплый, чужой, прежде чем он успел подумать, прежде чем успел остановиться.
В классе воцарилась мёртвая, абсолютная тишина. Все головы, как по команде, повернулись к нему. Сотни глаз, полные страха, любопытства, осуждения, надежды, уставились на Гарри.
Амбридж медленно, с ледяным спокойствием, повернулась к нему. Её улыбка стала ещё шире, ещё приторнее, но маленькие, выпученные глаза сузились до опасных, ненавидящих щёлочек.
— Простите, мистер Поттер? — переспросила она, и её голос, всё ещё сладкий, стал тонким, как лезвие. — Я, кажется, не расслышала. Вы что-то сказали?
— Я сказал, что это неправда, — повторил Гарри, медленно, с усилием поднимаясь с места. Его голос дрожал от едва сдерживаемого гнева, от ледяной, выжигающей ярости, но каждое слово было твёрдым, как камень. — Волан-де-Морт вернулся. Я видел его. Я сражался с ним. Он убил человека у меня на глазах. Ваши книжки, ваши правила, ваше упрямство — его не остановят.
Взрыв приглушённого шёпота прокатился по классу. Кто-то ахнул, кто-то зажал рот рукой. Гермиона, сидевшая рядом, закрыла лицо руками, её плечи дрожали. Рон побледнел как полотно, его веснушки проступили яркими, алыми точками.
Амбридж сделала шаг, другой, приближаясь к Гарри так близко, что он почувствовал приторный, тошнотворный запах её духов.
— Мистер Поттер, — прошипела она, и в её голосе не осталось и следа прежней слащавости, только ледяная, официальная угроза. — Кажется, помимо вашей несомненной склонности к фантазированию и истерикам, у вас есть и серьёзные проблемы с дисциплиной. Распространение лжи и паники является грубейшим нарушением школьных правил. Вы только что заработали себе неделю полного запрета на посещение квиддича и любых внеклассных мероприятий.
Она сделала паузу, и в её глазах, наконец, открыто, без прикрытия, блеснуло что-то отвратительное, торжествующее.
— А также, — продолжила она, — вы зайдёте ко мне в кабинет сегодня после уроков. Для… особой, дополнительной дисциплинарной беседы. Надеюсь, нам удастся исправить эту вашу пагубную, опасную тенденцию к публичным истерикам и неповиновению.
Гарри не дрогнул. Он смотрел ей прямо в её выпученные, бесчеловечные, лишённые всякой души глаза. Страх был, да, он был, холодный, липкий, но сильнее его была ненависть. Ненависть к этой лжи, которую она так нагло, так уверенно пыталась вбить им в головы. К этому насилию над правдой, над памятью, над реальностью.
— Как скажете, профессор, — произнёс он с ледяным, незнакомым самому себе спокойствием.
Он сел на место под приглушённый, испуганный гул класса. Руки у него дрожали, мелко, противно, но он сжал их в кулаки под партой, впиваясь ногтями в ладони. Он знал, что это наказание — лишь начало. Первая, мелкая стычка в войне, которая только начиналась. Но он также знал, что не может молчать. Не может смотреть, как она топчет правду, которую он вынес из того ада. И глядя на застывшее в бессильной ярости лицо Амбридж, он понимал — его вызов принят. Война за правду в стенах Хогвартса началась с его первого, открытого выстрела. И цена уже была назначена.
***
Приглашение пришло не от Амбридж, как все ожидали, а от профессора МакГонагалл. Записка, доставленная школьным домовым эльфом, который появился из ниоткуда с тихим хлопком, гласила кратко, без лишних слов:
«Мистер Поттер. Мой кабинет. Немедленно. М. М.»
Сердце Гарри ёкнуло и провалилось куда-то вниз. Он представил себе строгий, ледяной взгляд, скрещённые на груди руки, очередную порцию сурового выговора за «провокационное поведение» и «подрыв авторитета преподавателя». С тяжёлым, давящим чувством он поднялся по знакомой лестнице и постучал в массивную, дубовую дверь.
— Войдите, — раздался чёткий, безэмоциональный голос.
Кабинет декана Гриффиндора был таким же, как всегда: строгим, безупречно упорядоченным, с запахом старой, пыльной бумаги, воска для натирки пола и… сегодня ещё и свежей, домашней выпечки. На краю стола, покрытого зелёным сукном, стояла тарелка с аккуратной, ровной стопкой имбирного печенья, от которого исходил тёплый, успокаивающий аромат.
— Садитесь, Поттер, — сказала профессор МакГонагалл, не поднимая глаз от какого-то отчёта, исписанного мелким, аккуратным почерком. Её голос был ровным, не выдающим никаких эмоций.
Гарри молча, чувствуя, как напряжены все мышцы, сел в жёсткое, неудобное кресло напротив, готовясь к самому худшему.
Профессор наконец отложила перо, сняла свои квадратные очки и устремила на него пронзительный, ничего не пропускающий взгляд.
— Мне только что поступил… информативный, крайне подробный доклад от профессора Амбридж, — начала она, и в её голосе послышалась лёгкая, едва уловимая нотка усталости. — В нём утверждается, что вы на её уроке позволили себе повысить голос на преподавателя, оспаривали учебную программу, утверждённую высшим органом Министерства Магии, и распространяли среди учеников панические, дестабилизирующие слухи. Это правда?
Гарри сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Он не мог, не хотел лгать МакГонагалл. Да и не умел.
— Я не повышал голос, профессор, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я просто сказал правду. То, что видел своими глазами. Что Волан-де-Морт вернулся. И что учебник, который она заставила нас читать, лжёт. Всё.
Он замер, ожидая взрыва. Ожидая, что она начнёт читать ему долгую, строгую лекцию о почтении к старшим, об уважении к правилам и о том, что даже правду нужно говорить, когда тебя просят.
Вместо этого профессор МакГонагалл медленно, задумчиво кивнула. Потом, к его полному, оглушительному изумлению, она подвинула к нему через стол тарелку с печеньем.
— Возьмите, Поттер, — сказала она, и её голос, наконец, лишился официальной сухости. — Выглядите вы не лучшим образом. Печенье помогает сосредоточиться. И успокаивает нервы.
Гарри осторожно, как будто это могла быть ловушка или какое-то странное испытание, взял одно печенье. Оно было ещё тёплым, мягким и пахло корицей и чем-то ещё, домашним, забытым.
— Слушайте меня очень внимательно, Поттер, — продолжила профессор, и её голос понизился до почти шёпота, хотя в кабинете, кроме них, никого не было. — Я верю вам. Я верю каждому вашему слову. И я знаю, что директор верит вам. Но то, что вы сделали сегодня на уроке, было невероятно, непростительно глупо.
Гарри замер с печеньем на полпути ко рту.
— Вы бросили вызов не просто скучной, надоедливой профессорше, Поттер. Вы бросили вызов самой машине Министерства, которая сейчас, в эту самую минуту, нацелена на то, чтобы любой ценой, любыми средствами дискредитировать вас и профессора Дамблдора. — Её голос звучал сурово, но в этой суровости не было упрёка. Была глубокая, скрытая тревога. — Амбридж не простит вам этого унижения. И у неё есть полномочия, данные министром, чтобы сделать вашу жизнь здесь… невыносимо сложной. Ваше наказание — запрет на квиддич — лишь первый, самый безобидный её выстрел. Первая пристрелка.
Она откинулась на спинку стула, и на мгновение, всего на одно мгновение, в её строгих, выточенных чертах мелькнула глубокая, вековая усталость.
— Вы должны понимать: в этих стенах сейчас почти никто вам не поверит. «Ежедневный пророк», этот листок жёлтой бумаги, сделал своё грязное дело. Люди верят в то, что им удобно верить. А верить в то, что Тёмный Лорд вернулся, что Министерство, которое должно нас защищать, лжёт — это страшно. Это выбивает почву из-под ног. Поэтому они выберут газету. Выберут ложь, потому что она кажется безопаснее.
— Но… я должен был что-то сказать! — вырвалось у Гарри, и он почувствовал, как к горлу подступает знакомая, горячая волна отчаяния. — Она говорила, что всё это выдумки! Что Волан-де-Морта не было! Что я всё придумал!
— И ваше возражение, ваш крик правды что-то изменило? — резко, почти жёстко спросила МакГонагалл. Её глаза сверкнули. — Убедило кого-то в том классе, кто уже настроился против вас? Нет. Ни на секунду. Оно только дало ей идеальный, безупречный повод для атаки на вас. Иногда, Поттер, истинная храбрость — это не громко кричать правду в лицо лжецам, которые ждут только этого. Иногда храбрость — это пережить их ложь, проглотить её, сохранив свою правду глубоко внутри, чтобы не растратить силы попусту, и готовиться к настоящей битве, которая ждёт впереди. Битве, где слова из этого учебника, который вы сегодня защищали, вам не помогут.
Она снова посмотрела на него, и теперь, за строгостью и суровостью, в её глазах было что-то почти материнское, глубоко спрятанное под слоями дисциплины и правил.
— Будьте осторожнее, Поттер. Очень осторожнее. Вы нужны нам живым, способным сражаться, а не отстранённым от учёбы или, что ещё хуже, изгнанным из Хогвартса по надуманному, смехотворному предлогу. У неё на это есть полномочия. И она ими воспользуется. Не дайте ей этого шанса.
Гарри медленно, задумчиво доел печенье. Оно было сладким, тёплым, но после слов профессора вкус казался горьковатым, приторным. Она была права. Он налёг на закрытую дверь и только разбил лоб. Но молчать… молчать было так тяжело, так невыносимо, когда правда жгла язык.
— Я понял, профессор, — тихо, почти шёпотом сказал он.
— Хорошо, — кивнула МакГонагалл, и её голос снова стал ровным, деловым. — Теперь идите. И… держитесь подальше от неприятностей. Насколько это вообще возможно в вашем положении. — Она снова надела очки и вернулась к своим бумагам, явно давая понять, что разговор окончен.
Выйдя из кабинета, Гарри почувствовал странную, противоречивую смесь облегчения и новой, более глубокой, более острой тревоги. МакГонагалл — воплощение порядка, дисциплины и неукоснительного следования правилам — верила ему. Верила безоговорочно. Но даже она, с её авторитетом и силой, была бессильна против того, что происходило. Её вера была тихой, скрытой, тайной, как это печенье, предложенное в строгом, официальном кабинете.
Он спустился в гостиную Гриффиндора, где его уже ждали мрачные, встревоженные Рон и Гермиона.
— Что было? Отстранили? Выгнали? — тут же, не в силах ждать, спросил Рон, его лицо было бледным.
— Нет, — сказал Гарри, опускаясь в кресло рядом с ними. — Она… дала мне печенье. И сказала быть осторожнее. И что она верит мне. Что правда на нашей стороне.
Гермиона, сидевшая, сжимая книгу в руках, выдохнула с таким облегчением, что, казалось, выпустила весь воздух из лёгких.
— Это… это невероятно важно, Гарри, — сказала она, и её голос дрожал. — Профессор МакГонагалл — это серьёзно. Но она права. Теперь ты на мушке у Амбридж. Она будет ждать твоей ошибки. Не дай ей этого.
Гарри кивнул, глядя на огонь, весело потрескивающий в камине. Теперь он понимал. Это была не просто школа с противным, некомпетентным учителем. Это была настоящая, жестокая окопная война. И его главной задачей было не геройствовать на линии фронта, бросаясь на амбразуры, а выжить, сохранив себя и свою правду для той, настоящей войны, что ждала за стенами Хогвартса. И, как ни странно, знание того, что даже в строгом, непреклонном лице профессора МакГонагалл у него есть тайный, молчаливый союзник, который верит ему и готов поддержать, придавало сил. Не громких, не показных, а тихих, упрямых, таких же несгибаемых, как она сама.
***
После уроков, с тяжелым, давящим камнем в животе, который, казалось, рос с каждым шагом, Гарри направился к кабинету Амбридж. Он поднялся по широкой, мраморной лестнице, свернул в боковой коридор, где раньше никогда не бывал, и остановился перед розовой, неестественно яркой дверью. На блестящей медной табличке было выгравировано: «Профессор Долорес Амбридж, Высший инквизитор Хогвартса».
Он глубоко вздохнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и постучал.
— Войдите! — тут же, будто ждала, прозвучал её приторно-сладкий, девичий голосок.
Кабинет был удушающе, тошнотворно милым. Кружевные, вышитые салфеточки покрывали каждый свободный сантиметр поверхности, на полках теснились фарфоровые кошечки с бантиками, а на стене, в позолоченной рамке, висел портрет Корнелиуса Фаджа, который, казалось, одобрительно кивал каждому её слову. Сама Амбридж сидела за своим столом, сложив пухлые руки на розовой скатерти, и улыбалась.
— Ах, мистер Поттер. Пунктуальность — прекрасное качество. Садитесь, пожалуйста.
Она указала на маленький, изящный столик, стоящий в углу, на котором лежал чистый лист пергамента и стояла чернильница, наполненная густыми, чёрными, как смоль, чернилами. Рядом, словно специально для него, лежало одно-единственное, очень острое на вид чёрное перо.
— Ваше задание простое, — прощебетала она, и её голос был полон предвкушения. — Вы будете писать одну строчку, пока она не отложится в вашем сознании должным, неоспоримым образом. Строчка такая: «Я не должен лгать». Начнём, мистер Поттер.
Гарри, стиснув зубы так, что заныли челюсти, сел за столик. Он потянулся было к своему собственному перу, которое всегда носил с собой, но Амбридж тут же, резко остановила его.
— О, нет-нет, милый, — пропела она, качая головой. — Используйте это. Оно… специальное. Заряжено особой, глубокой магией для лучшего, более эффективного усвоения урока.
Что-то в её тоне, в этом приторном, как патока, голосе, заставило Гарри насторожиться. Он взял перо. Оно было ледяным на ощупь и непривычно тяжёлым, словно отлитым из металла. Окунув его в чернила, он вывел первую строчку на пергаменте: Я не должен лгать.
И тут же острая, жгучая, невыносимая боль пронзила тыльную сторону его правой руки. Он ахнул, чуть не выронив перо, и рефлекторно отдёрнул руку. На коже, будто вырезанная невидимым, раскалённым лезвием, проступила тонкая, алая, кровавая царапина, аккуратно повторяющая только что написанные слова: Я не должен лгать. Кровь медленно, капля за каплей, проступала на поверхности, скатываясь по пальцам.
Гарри поднял шокированный, полный неверия взгляд на Амбридж. Та наблюдала за ним с тем же сладким, приторным выражением на лице, но её маленькие, свиные глазки блестели от нескрываемого, садистского удовольствия.
— Что это? — выдохнул он, и голос его сорвался.
— Это часть процесса, мистер Поттер, — пропела она, и в её голосе звучала гордость изобретателя. — Магия чернил. Чтобы урок проник глубже, гораздо глубже, чем просто в разум. Продолжайте. Пока не закончите весь лист.
Сердце Гарри бешено колотилось, отдаваясь в висках глухими, болезненными ударами. Это была пытка. Чистой воды, изощрённая, садистская пытка под видом дисциплинарного наказания. Он сжал перо так, что побелели костяшки, и снова, с усилием, опустил его на пергамент.
С каждым движением пера по бумаге, с каждой новой выведенной буквой, острая, выжигающая боль вырезала слова на его коже снова и снова. Он старался не вздрагивать, стискивал зубы до скрежета, но рука предательски дёргалась, когда боль становилась невыносимой. К концу первого десятка строк тыльная сторона его руки превратилась в сплошной, кровоточащий хаос — свежие, сочащиеся кровью надрезы сливались в один кровавый, пульсирующий шрам, повторяющий одну и ту же, выжженную в плоти фразу.
Амбридж не отрывала от него своих выпученных, бесчеловечных глаз. Она вдыхала воздух, как будто наслаждаясь ароматом свежей крови, и время от времени, с видом знатока, делала короткие, аккуратные заметки в своём розовом, кружевном блокнотике.
Наконец, пергамент был исписан до конца. Рука Гарри горела огнём, пульсировала, кровь, густая и липкая, пачкала манжеты его рубашки, капала на пол.
— Прекрасно, — сказала Амбридж, удовлетворённо, с чувством глубокого внутреннего удовлетворения. — Думаю, на сегодня достаточно. Вы можете идти, мистер Поттер. И, пожалуйста, помните этот урок. Надеюсь, он запомнится вам надолго.
Гарри встал, едва не опрокинув стул. Он не сказал ни слова, лишь коротко, резко кивнул, зажав окровавленную, пульсирующую болью руку в кулак и прижимая её к груди, пряча под мантией. Он вышел, чувствуя, как её взгляд, тяжёлый и липкий, провожает его до самой двери.
***
Он шёл по пустынному, тёмному коридору, прижимая раненую руку, пытаясь глубже засунуть её в рукав, когда из-за поворота, откуда-то сбоку, бесшумно и стремительно вышли Харука и Сецуна. Их лица, обычно такие спокойные или насмешливые, были напряжены, глаза горели холодным, тревожным огнём.
— Гарри, — резко сказала Харука, преграждая ему путь. Её голос был низким, вибрирующим. — Мы почувствовали резкий, грязный, чужой всплеск магии. Отсюда. И боль. Твою боль. Что случилось?
Гарри попытался отвести взгляд, спрятать руку глубже.
— Ничего. Просто наказание. Всё нормально.
Сецуна, не говоря ни слова, не спрашивая разрешения, острым, но осторожным движением взяла его за запястье и оттянула мокрый от крови рукав. Она не была грубой, но её хватка была стальной, не оставляющей возможности для сопротивления.
И они увидели.
Искажённую, воспалённую, пульсирующую кожу, испещрённую свежими, алыми надрезами, сложившимися в одну, чёткую, выжженную фразу: Я не должен лгать. Рана уже начинала темнеть по краям, но всё ещё сочилась, была живой и болезненной.
В воздухе вокруг Харуки буквально затрещало от напряжения. Её лицо исказила первобытная, ледяная, всепоглощающая ярость, какой Гарри никогда у неё не видел. Даже во время самых опасных гонок, даже в битве с Волан-де-Мортом на кладбище, она не выглядела так. Она выглядела так, будто готова была уничтожить.
— Она… вырезала это на тебе? — Её голос был низким, опасным шёпотом, от которого кровь стыла в жилах. — Эта… эта тварь в розовом бантике сделала это с тобой?
Сецуна не сказала ничего. Её лицо стало совершенно бесстрастным, как каменная маска, но глаза… глаза были ледяными, бездонными пропастями, в которых бушевала сдерживаемая буря. Она легонько, едва касаясь, провела пальцами над раной, не прикасаясь к ней. Её палец светился мягким, голубоватым светом — диагностическое сканирование, которое она использовала, чтобы видеть суть вещей.
— Запрещённая, средневековая магия, — констатировала она, и её голос был тихим, ровным, лишённым всяких эмоций. — Чернила-мучители. Самописное перо, заряженное на причинение боли. Цель — не просто наказать, а сломать. Причинить физическую и психологическую боль, оставить шрам, который будет напоминать о «вине» каждый раз, когда носитель посмотрит на свою руку. Садизм, прикрытый педагогикой.
Харука выдохнула, и этот выдох прозвучал как рык раненого, но смертельно опасного зверя.
— Всё. Всё, хватит. Мы предупреждали Дамблдора. Она перешла черту. Она тронула нашего мальчика.
Она посмотрела на Сецуну, и между ними промелькнуло мгновенное, полное, абсолютное понимание без слов.
— Собирай совет, — сказала Сецуна, отпуская руку Гарри. Её голос был тихим, но в нём вибрировала сталь. — Я отведу его в госпитальное крыло, к мадам Помфри. Она обработает рану. И снимет следы этой… мерзости. А потом, — она посмотрела в сторону розового кабинета, — мы действуем.
— Мадам Помфри ничего не сможет сделать с этим, — хрипло, срывающимся голосом сказал Гарри. — Амбридж сказала, это магия чернил. Никто не сможет…
— Наша магия сможет, — без тени сомнения, ледяным тоном ответила Сецуна. — Иди со мной.
Гарри, всё ещё оглушённый болью, шоком от их реакции и от того, что с ним сделали, позволил себя увести. Сецуна, не отпуская его руки, повела его в сторону больничного крыла.
Харука же, не оборачиваясь, развернулась и быстрыми, решительными, неотвратимыми шагами пошла в противоположную сторону. Её спина была прямой, как струна, её поза говорила об одном: мирная, выжидательная передышка для Долорес Амбридж только что закончилась. Разрешение Альбуса Дамблдора «действовать по своему усмотрению» вот-вот должно было обрести очень конкретное, беспощадное и необратимое воплощение.
Продолжение следует…