Часть 37
Предотъездная суета на платформе 9¾ в этом году была отравлена не привычным радостным волнением, а тяжёлыми, липкими шепотами, которые, казалось, висели в воздухе, как смог. Гарри, проходя с Харукой, Мичиру, Сецуной и Хотару (остальные воины, по общему соглашению, решили прибыть отдельно, чтобы не привлекать к Гарри ещё больше ненужного, подозрительного внимания), ловил на себе не просто обычное, уже привычное любопытство, а смесь страха, недоверия и откровенного, неприкрытого злорадства. Слова, острые и холодные, как осколки льда, долетали до его ушей, впивались в спину:
— …слышал, он и этот старый чудак Дамблдор окончательно спятили… выдумали какого-то Волан-де-Морта, чтобы напугать всех…
— …мама говорит, Дамблдор просто хочет сместить Фаджа с поста министра, вот и сеет панику. А Поттер… Поттер всегда любил быть в центре внимания…
— …Поттер, конечно, всегда искал славы, но теперь это уже какая-то шизофрения… Его бы в лечебницу Святого Мунго, а не в школу…
— …странно, что его японские опекуны, которые, говорят, очень богаты, не сдали его туда. Наверное, жалеют…
Хотару, шедшая рядом, почувствовала, как напряглась рука Гарри, и крепко, молча сжала его пальцы, передавая свою поддержку. Сецуна, услышав особенно громкую, ядовитую реплику из группы слизеринцев, остановилась на мгновение и бросила в их сторону ледяной взгляд, полный такого презрения и такой силы, что те инстинктивно смолкли и отвели глаза. Харука, которая шла чуть впереди, не оборачиваясь, лишь небрежно поправила свои солнцезащитные очки и усмехнулась.
— Шум стаи, парень, — сказала она, и её голос был спокоен и уверен. — Не обращай внимания. Они боятся того, чего не понимают. А страх делает людей жестокими и глупыми.
Гарри кивнул. Он действительно почти не обращал внимания. Слишком многое было поставлено на карту, чтобы тратить силы на пересуды. Правда жила в нём — в боли шрама, которая, хоть и реже, но всё ещё напоминала о себе; в живой, леденящей памяти о том кладбище, о поднимающемся из котла силуэте; в уверенности Сириуса, в спокойной, несокрушимой силе его семьи, идущей рядом. Газеты с портретом самодовольно ухмыляющегося Корнелиуса Фаджа, который объявлял его и Дамблдора опасными паникерами, были для него просто макулатурой, пустым шумом, который не мог заглушить голос истины.
***
Перед самым их отъездом из штаба Ордена на Гриммо, 12, когда чемоданы уже стояли у порога, Альбус Дамблдор попросил Сейлор-воинов задержаться на частную, конфиденциальную беседу. Гарри не было в комнате, но позже, когда они уже ехали в поезде, Харука, сидевшая напротив, пересказала ему суть этого разговора.
— Старик дал нам карт-бланш, — сказала она, её голос был деловит и спокоен, но в глазах, скрытых за стёклами очков, Гарри видел тень глубокой, серьёзной решимости. — Формально мы — «особые приглашённые наблюдатели и консультанты по межпланетной безопасности», или какая-то подобная ерунда, которую он ловко вписал в бумаги для министерства. Но суть совсем не в бумажках. Он сказал: «Я доверяю вашему суждению и вашей безграничной преданности Гарри. Если в стенах Хогвартса или за его пределами ему будет угрожать реальная, немедленная опасность, которую вы не сможете предотвратить иными средствами — действуйте по своему усмотрению. Ваша главная, единственная цель — его безопасность. Все остальные соображения, дипломатические или этические, — вторичны».
Сецуна, слушавшая её с непроницаемым лицом, холодно уточнила:
— Он сказал прямым текстом: «Если профессор, ученик или любое иное существо, наделённое магической силой, предпримет попытку лишить его жизни или нанести непоправимый вред, и у вас не будет иного выхода, кроме применения силы… последствия я беру на себя. Полностью». Это беспрецедентно. Он дал нам право действовать в этом мире как высшей инстанции, не спрашивая разрешения ни у министерства, ни у кого-либо ещё.
Гарри понял. Это был не просто пропуск в школу. Это было оружие. Разрешение применять ту самую, сокрушительную, почти космическую силу, которую он однажды видел в Тайной Комнате, а потом на кладбище, ради него, ради его защиты. Мысль была одновременно пугающей и… невероятно обнадёживающей. Он не был один на один с этим враждебным, недоверчивым миром. За его спиной стоял не просто Орден Феникса с его старыми связями и отчаянной храбростью. За ним стоял целый космический спецназ, с индульгенцией, подписанной самым могущественным волшебником современности.
***
В купе «Хогвартс-экспресса», куда они с трудом протиснулись с вещами, атмосфера была плотной, почти осязаемой. Рон и Гермиона, которые добрались до поезда раньше, уже сидели внутри, их лица были напряжены, бледны.
— Ты слышал, что они говорят? — выдохнул Рон, как только Гарри сел, его голос дрожал от негодования. — Про тебя и Дамблдора? Это ужасно! Это просто… это неправда!
— Мы пытались всем рассказать правду, — добавила Гермиона, горестно сжимая в руках книгу, которую даже не пыталась открыть. — Мы объясняли, что вы не сумасшедшие, что Волан-де-Морт вернулся! Но «Ежедневный пророк» сделал своё дело. Они верят газете, а не нам. Даже некоторые из наших…
— Пусть верят, — пожал плечами Гарри, и его спокойствие, его безразличие к тому, что говорили за окнами купе, казалось, удивило их, даже немного напугало. — Я знаю правду. Дамблдор знает. Вы знаете. Моя семья знает. Этого достаточно. Остальные… — Он махнул рукой, глядя в окно на мелькающие, зелёные поля, — когда он явится к ним в спальни, когда тьма, которую они так старательно отрицают, постучится в их двери, они быстро перестанут сомневаться. Или не перестанут. Это уже не моя забота.
Артемис, свернувшийся у него на коленях пушистым, тёплым клубком, довольно мурлыкал, словно соглашаясь с каждым его словом. Гарри погладил его по голове, чувствуя через эту простую связь привычное, согревающее присутствие далёкого, тёплого дома и тех, кто теперь был его невидимым, но несокрушимым щитом, готовым в любой момент встать между ним и любой опасностью.
***
От вокзала Хогсмида до сияющих вдали, манящих огней Хогвартса первокурсников, как всегда, везли старые, безлошадные экипажи. Гарри, Рон и Гермиона, с трудом протиснувшись в один из них с багажом, обнаружили, что там уже сидит незнакомая девочка. У неё были длинные, прямые волосы цвета грязного льда, почти белые, падающие на плечи, и огромные, выпуклые, бледные глаза, которые смотрели на них с безмятежным, но каким-то пронзительным, видящим насквозь любопытством. На ней были странные серёжки в виде маленьких, ярко-красных редисок, а на шее висело нелепое ожерелье, сделанное из пробок от бутылок с сливочным пивом.
— Привет, — сказала она мечтательным, отстранённым голосом, который, казалось, доносился откуда-то издалека. — Вы — Гарри Поттер, Рон Уизли и Гермиона Грейнджер. Я — Полумна Лавгуд. Но можно просто Луна. Вы не боитесь Нарглов?
Рон фыркнул, открыв было рот, чтобы сказать что-то ехидное, но под острым, предупреждающим взглядом Гермионы смолк. Гарри, вспомнив своё обещание Харуки «не судить по внешности и не верить первому впечатлению», вежливо кивнул.
— Привет, Луна. И… не боимся. Пока их не видно.
— О, они почти всегда здесь, — заверила Луна, обводя своим мечтательным взглядом темнеющий, зловещий лес за окном экипажа. — Просто большинство людей не хочет их видеть. Поэтому они считают меня странной.
Экипаж тронулся, плавно покачиваясь, и разговор как-то сам собой, легко и непринуждённо, завязался. Луна оказалась вовсе не сумасшедшей, как её часто называли, а обладающей своей, совершенно уникальной, но абсолютно стройной логикой. Она знала о Сейлор воинах — вернее, читала о «сияющих защитницах в созвездии Девы» в странном журнале «Придира», который издавал её отец. Она спросила, правда ли, что у Гарри живёт белый кот с золотым полумесяцем на лбу, который умеет разговаривать с призраками. Артемис, высунув свою пушистую мордочку из-под мантии Гарри, тихо, одобрительно мурлыкнул в её сторону, и Луна улыбнулась той же тихой, всепонимающей, почти неземной улыбкой, что была у Хотару.
К моменту прибытия в замок, когда экипажи остановились у массивных дубовых дверей, Гарри почувствовал, что Луна — возможно, единственный человек во всей школе, кроме его ближайшего, самого узкого круга, — кто смотрел на него не с осуждением, не с подозрением, не с жалостью или злорадством. Она просто принимала мир таким, какой он есть, со всеми его чудесами, ужасами и Гарри Поттером в придачу, как неотъемлемую его часть.
***
В Большом зале, под тысячами парящих свечей, отражающихся в волшебном, усыпанном звёздами потолке, Гарри сразу же нашёл глазами Харуку, Мичиру и Сецуну за отдельным, почётным столом, выделенным для гостей. Они обменялись едва заметными, короткими кивками. Затем взгляд Гарри упал на преподавательский стол. Знакомых лиц почти не было. Среди новых… сидела она.
Маленькая, толстенькая женщина, похожая на ядовитую, надувшуюся розовую жабу в бархатном бантике, повязанном на короткой, толстой шее. Её лицо было бесформенным, с выпученными, холодными глазами, а на пухлых, неестественно коротких пальцах блестели кольца. Долорес Амбридж.
Процессия первокурсников, дрожащих и испуганных, церемония Распределяющей шляпы… Гарри почти не слушал, не видел. Его мысли вихрем проносились над прошлым годом, над теми, кто был рядом, а оказался врагом:
— «Грюм» — не Грюм, а Барти Крауч-младший, подсунутый Тёмным Лордом прямо в школу, под носом у всех. Теперь — новое лицо. Кто скрывается за этой слащавой, приторной улыбкой?
Наконец, Альбус Дамблдор встал, чтобы произнести свою традиционную речь. Он говорил о бдительности, о важности единства в эти трудные, смутные времена, о необходимости доверять фактам, а не слухам. И как раз в тот момент, когда он, собравшись с духом, собирался, видимо, коснуться самой главной, самой страшной темы — возвращения Тёмного Лорда, — раздался сладкий, девичий, но леденящий душу кашель.
— Кхм-кхм.
Все взоры, сотни глаз, мгновенно устремились на Амбридж. Дамблдор умолк на полуслове, его брови слегка приподнялись.
Амбридж, не торопясь, с чувством собственного достоинства, встала, её розовое, кружевное платье заколыхалось.
— Благодарю вас, директор, за такие… проникновенные и, несомненно, искренние слова, — начала она тем же сладким, приторным голоском, который резал слух, как тупой, зазубренный нож. — Но Министерство Магии, в своей бесконечной мудрости и заботе о юных умах, считает, что в нынешней… непростой атмосфере неопределённости, важно вернуться к надёжным, проверенным веками основам. Именно поэтому я здесь. Не только как новый профессор Защиты от Тёмных Искусств, но и как Высший инквизитор Хогвартса, назначенная лично министром магии для наблюдения за порядком и чистотой преподавания.
По залу пронёсся испуганный, недоумевающий гул.
— «Высший инквизитор»?
Гарри перевёл взгляд на Дамблдора. Тот сидел, как каменное изваяние, сложив длинные пальцы домиком, и его лицо под серебристыми усами и бородой было совершенно непроницаемо, как маска. Но Гарри, знавший его уже несколько лет, уловил в его взгляде, обращённом в сторону стола с «гостями», мимолётную, но ясную вспышку чего-то — не тревоги, не страха, а скорее ледяного, выверенного расчёта. Харука, сидевшая за столом гостей, наклонилась к Сецуне и что-то тихо, почти беззвучно сказала. Сецуна лишь медленно, едва заметно кивнула, не отводя своего цепкого, аналитического взгляда от розовой фигуры за преподавательским столом.
Речь новой профессорши была настоящим, продуманным кошмаром. Она говорила о «минимальном риске», об «упорядоченной, исключительно теоретической программе», тщательно одобренной Министерством, о том, что «юным, впечатлительным волшебникам и волшебницам не нужно бояться вымышленных, сказочных монстров». Она упомянула «опасные, дестабилизирующие заблуждения» и «безответственные, сеющие панику заявления», которые, по её словам, «не имеют ничего общего с реальностью».
Каждое её слово, каждая интонация, каждый сладкий, приторный звук были направлены против Дамблдора. Против него, Гарри. Против правды, которую они оба знали.
Когда она закончила и, удовлетворённо улыбаясь, уселась на своё место, поправив бантик, в Большом зале повисла тяжёлая, давящая, гнетущая тишина. Даже изобилие пира на столах, который появился по взмаху палочек, не смогло разрядить эту леденящую атмосферу.
Рон, бледный как полотно, прошептал, наклонившись к Гарри:
— Высший инквизитор? Это что, тюрьма теперь? Мы в тюрьме?
— Хуже, — тихо, сдавленным голосом ответила Гермиона, её глаза, обычно такие уверенные, были полны тревоги. — Это цензура. Полный контроль. Они хотят управлять тем, что мы думаем, чему учимся, во что верим.
Гарри не сказал ничего. Он смотрел на Долорес Амбридж, которая любезно, с приторной улыбкой, разговаривала с хмурым, непроницаемым Снейпом, и чувствовал, как в груди закипает знакомая, ледяная, сдерживаемая ярость. Но теперь она была не беспомощной. Прямо за его спиной, за столом гостей, сидела тихая, но смертоносная, сокрушительная сила, готовая в любой момент встать на его защиту.
Профессор из прошлого года оказался смертельным врагом в чужой, искусно сотворённой маске. Теперь перед ним был враг без маски, в розовом кардигане и с дурацким бантиком, присланный официально, чтобы отравить самую возможность сопротивления, посеять страх и недоверие. Но правила игры, как и сказал Дамблдор той ночью, изменились. И Гарри теперь знал: эта женщина с её леденящей улыбкой была не просто очередной неприятностью. Это был фронт новой войны. И он был готов к ней, как никогда раньше.
Продолжение следует…